Искусство | Знаменитости | Путешествия | Рецепты | Советы хозяйке | Дети

Александр Грибоедов и Нина Чавчавадзе


articles: art0100.pngЛишь несколько счастливых мгновений выпало на долю писателя и дипломата Александра Сергеевича Грибоедова и юной грузинской княжны Нины Чавчавадзе. Их счастье было коротким, но любовь стала бессмертной. Александр Грибоедов никогда не был сентиментальным человеком и к «романтизму» относился с иронией. Но в истории его трагической судьбы и любви было столько «романтического»! Сиятельный соперник, обожавший Нину, упавшее во время венчального обряда кольцо, опознание мертвого Грибоедова по раненной на дуэли руке, юная вдова в черном... И даже бриллиант — цена крови, огромный таинственный алмаз «Шах», камень Великих Моголов, который в качестве компенсации за убийство русского посланника отправил царю Николаю I персидский шах... Если бы вся эта история не происходила в действительности, наверное, ее следовало бы выдумать. В изложении талантливого беллетриста она бы послужила блестящим сюжетом для увлекательного романа. Увы, трагическая история любви Александра Грибоедова и Нины Чавчавадзе — не плод писательской фантазии, а реальность...

Свою будущую жену, Нину Чавчавадзе, Александр Гри­боедов знал, когда та была еще ребенком. Отец Нины, князь Александр Герсеванович Чавчавадзе, генерал-майор русской армии, крупнейший грузинский поэт и литера­тор, губернатор-наместник Нахичеванской и Эриванской областей, был близким другом Грибоедова. Часто бывая в его доме, Александр (превосходно владеющий не од­ним музыкальным инструментом и сам сочинявший музыку) стал обучать девочку игре на фортепьяно. Свое­го учителя маленькая черноволосая шалунья-хохотушка Нино называла по-русски длинно и сложно — Алексан­дром Сергеевичем, даже в мыслях не позволяя обращать­ся к нему так, как называли его взрослые — господин Сандро. Разучивая сложные гаммы под внимательным взглядом учителя, она и представить себе не могла, что пройдет совсем немного лет и этот милый человек в пенсне станет ее мужем.

Их судьбоносная встреча произошла 16 июля 1828 года в Тифлисе, в доме Прасковьи Николаевны Ахвердовой, которая была большим другом семьи Чавчавадзе и старин­ной приятельницей Грибоедова. К своим старым друзьям Александр Грибоедов заехал по дороге в Персию, куда был назначен министром-резидентом. Сидя за обеденным сто­лом, прямо перед собой он увидел прекрасную девушку — с бездонными глазами и нежным лицом. В этом юном пре­лестном создании трудно было узнать его бывшую учени­цу — смешливую девчушку с растрепавшимися косичка­ми. Александр Грибоедов не мог оторвать глаз от Нины, очаровавшей его прелестью распускающегося цветка. Под его взглядом девушка окончательно смутилась — да, они давно не виделись, и, возможно, она очень изменилась, но не пристало ему, человеку светскому, дипломату, русскому министру-посланнику в Иране, так смотреть на нее! Да и каким важным стал теперь ее бывший учитель! Статский советник, весь в орденах и лентах! Но казалось, что от «важности» Александра Грибоедова не осталось и следа! В одну минуту, как в сентиментальнейших любовных ро­манах, он, опытный дипломат, известный писатель, вдруг влюбился, как мальчишка. Впервые испытал он во всей силе счастливую любовь, переживая, по его словам, такой роман, который оставляет далеко за собой «самые причуд­ливые повести славящихся своей фантазией беллетристов». Взволнованный силой нахлынувших на него чувств, 33-лет­ний Александр Грибоедов решил тут же объясниться с Ниной. Он признался девушке в любви, возможно, стран­ной, внезапно вспыхнувшей, а возможно, и долго неосозна­ваемой им самим — «идущей с тех давних, музыкальных уроков». «В тот день, — писал позднее Грибоедов, — я обе­дал у старинной моей приятельницы Ахвердовой, за сто­лом сидел против Нины Чавчавадзе... все на нее глядел, задумался, сердце забилось, не знаю, беспокойство ли дру­гого рода, по службе, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную, вы­ходя из-за стола, я взял ее за руку и сказал ей по-француз­ски: "Пойдемте со мной, мне нужно что-то сказать вам". Она меня послушалась, как и всегда, верно, думала, что я усажу ее за фортепьяно... мы... взошли в комнату, щеки у меня разгорелись, дыханье занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и все живее и живее, она заплакала, засмеялась, я поцеловал ее, потом к матушке ее, к бабуш­ке, к ее второй матери, Прасковье Николаевне Ахвердо­вой, нас благословили...»

Крестная матушка Нины и хозяйка дома, в котором произошло объяснение, П. Н. Ахвердова благословила свою любимицу, но долго не могла успокоиться и, глядя на на­реченных счастливым взглядом, приговаривала: «Затмение солнечное на вас обоих нашло, иначе — как объяснить?! С бухты-барахты, пошли было передохнуть перед болтов­ней кофейной, а тут тебе — нате, пожалуйста, бегут — ле­тят: "Ниночка — невеста!"».

Нина Чавчавадзе — невеста! Это известие заставило стра­дать многих мужчин. Воспоминания современников свиде­тельствуют, что к 16 годам прелестная княжна Чавчавадзе пленила не одно сердце. Ее благосклонности добивалось множество завидных кавалеров. Один из них, пожалуй, самый настойчивый обожатель, почти жених — Сергей Ермолов, сын знаменитого грозного генерала А. С. Ермо­лова, наместника Кавказа. Он был глубоко увлечен Ниной, но она не отвечала ему взаимностью. Руки княжны Чавчавадзе просил и тогда уже немолодой генерал-лейте­нант В. Д. Иловайский. В архивах до сих пор хранятся письма Николая Сенявина, находившегося в 1827—1829 годах на военной службе на Кавказе и пережившего там без­ответную любовь к Нине Чавчавадзе. Любовная драма Сенявина разыгралась в Тифлисе весной 1828 года, незадолго до сватовства Александра Грибоедова, который в то время уехал в Петербург с Туркманчайским трактатом. Любов­ная исповедь Сенявина позволяет почувствовать обаяние личности юной княжны Чавчавадзе: Своему другу Б. Г. Чиляеву влюбленный офицер писал: «Цветок целого мира пленил меня, и в уснувших чувствах моих пробудилась наконец страсть, дотоле мною не знаемая. Ты не знаешь, я так влюблен, что готов пренебречь целым светом, дабы обладать Ангелом! Все, что в мире есть священного, я не нахожу уже более ни в ком, как в ней одной. Ее одну я обожаю, ее одну только вижу, об ней одной только думаю. И признаюсь, что лишен всякого спокойствия: и днем, и ночью Ангельский образ ее рисуется в моем воображении. Для ее одной я готов лишить себя всего. Что же в жизни без счастья? Где найду я себе другую, хотя сколько-нибудь подобную ей? Нигде, ибо, доживши до 28 лет, видал ли что-нибудь похожее? Нет, в мире не может существовать такого совершенства! Красота, сердце, чувства, неизъяс­нимая доброта, как умна-то! Божусь, никто с ней не срав­нится!»

Бесспорными достоинствами характера и внешней красотой Нины Чавчавадзе восхищались и другие ее современники Н. Н. Муравьев (Карский) писал о юной гру­зинке: «Нина была отменно хороших правил, добра сердцем, прекрасна собой, веселого нрава, кроткая, по­слушная, но не имела того образования, которое могло бы занять Грибоедова, хотя и в обществе она умела себя вести». Сослуживец Грибоедова К. Ф. Аделунг, узнавший Нину 'Чавчавадзе перед ее свадьбой, писал тогда же отцу: «...она очень любезна, очень красива и прекрасно образована», И...она необычайно хороша, ее можно назвать красавицей, хотя красота ее грузинская. Она, как и мать ее, одета по-европейски; очень хорошо воспитана, говорит по-русски и по-французски и занимается музыкой». Несомненно, что не только внешность и воспитание восхищали в Нине Чавчавадзе. Сама ее юность и непорочность усиливали впе­чатление, создавая по законам романтического восприя­тия вокруг нее некий ореол. Письма ее современников — выразительный пример того романтического поклонения, которым была окружена будущая жена Грибоедова.

Но всем своим многочисленным поклонникам Нина Чавчавадзе предпочла Александра Грибоедова, которого всем сердцем полюбила, искренне ответив на его чувства. 22 авгу­ста (3 сентября) 1828 года в Сионском кафедральном соборе в Тифлисе их обвенчали. Иерей записал в церковной книге: «Полномочный министр в Персии Его Императорского Ве­личества статский советник и Кавалер Александр Сергеевич Грибоедов вступил в законный брак с девицею Ниною, до­черью генерал-майора, князя Александра Чавчавадзе и суп­руги его, княгини Саломеи». Накануне обряда у поэта были жестокие приступы малярии. Один из них случился во вре­мя самого венчания. Выпавшее из дрожавшей руки кольцо всех смутило — это показалось недобрым знаком...

Есть косвенные свидетельства, что сразу после свадьбы и нескольких дней торжеств молодые супруги уехали в Цинандали, имение Чавчавадзе в Кахетии. В сведениях об Александре Грибоедове, тщательно изучаемых биографа­ми, есть десятидневный «пробел» — с 26 августа, когда состоялся бал у военного губернатора Тифлиса генерала Сипягина, и до 6 сентября, которым помечено письмо Александра к одному из друзей. Так что пребывание «там, где вьется Алазань», где воздух напоен ароматами трав и цветов, аллеи тенисты и над высоким обрывом стоит по­луобрушившаяся церквушка (в ней, говорят, молодые от­служили благодарственный молебен), вполне возможно... Да и где, как не здесь — в доме, в котором комнаты на­полнены прохладой, а с широкой веранды в ясный день видны лиловые горы и белые вершины Кавказа, — было еще пролететь «медовой неделе»... Ту короткую пору их «цинандального» счастья — всего несколько дней — Нина вспоминала потом всю жизнь — долгую жизнь без Алек­сандра... Уже потом, после трагической гибели мужа, в его неразобранном архиве, в спешке вывезенном из Персии, 0на нашла неоконченное письмо давней его знакомой, которой Александр заочно «представлял» свою Нино, — Варваре Семеновне Миклашевич. Были в том письме та­кие строки: «Пишу Вам, а она заглядывает мне через пле­чо, смеется и вдруг говорит: "Как это все случилось? Где я и с кем? Будем век жить, не умрем никогда!" Она — само счастье». С горечью Нина думала о том, что все в судьбе ее любимого Сандро было слишком стремительным: блес­тящая карьера, слава дипломата и драматурга — тексты «Горя от ума», переписанные неведомой рукой, дошли и до Тифлиса! — и даже женитьба!

После недели безоблачного счастья Александр Грибо­едов и Нина Чавчавадзе отправилась с большой свитой в Персию (в их караване было сто десять лошадей и мулов). В пути они ночевали в шатрах на вершинах гор, где дул сильный ветер и царил зимний холод. В дороге Александр Грибоедов рассказывал жене о своей семье (его матушка Анастасия Федоровна уже очень давно была больна), о том, как он учился в университете, служил в Коллегии иностранных дел. О том, что привык жить в съемных квар­тирах, странствовать и скитаться по чужим краям — сна­чала Тегеран, Грозная (крепость на Кавказе, где Грибоедов служил недолгое время и был арестован по делу декабрис­тов зимой 1826 г.), потом Петербург, Тифлис, снова Теге­ран... Нина окружила мужа нежностью и заботой, наслаж­даясь каждой минутой, проведенной рядом с ним. Грибоедов, часто засиживаясь у костра, записывал что-то то в путевом журнале, то просто на листках бумаги, и Нина никогда ему не мешала. Однажды Александр Сергеевич прочел жене наскоро записанный отрывок: «Кто никогда не любил и не подчинялся влиянию женщин, тот никогда не производил и не произведет ничего великого, потому что сам мал душою. У женщин есть особое чувство, кото­рое французы называют tact, этого слова нельзя перевести даже перифразой ни на один язык. Немцы перевели его как "разум чувствований", это мне кажется довольно близко к подлиннику. Такт есть то же, что гений или дух Сократа: внутренний оракул. Следуя внушению этого оракула, женщина редко ошибается. Но оракул этот действует только в сердце, которое любит...»

В Эчмиадзине молодых супругов ожидал пышный при­ем: армянские монахи вышли им навстречу с крестами иконами и хоругвями. Потом чету Грибоедовых ждала освобожденная русскими Эривань. Министра-посланни­ка и его юную жену встречали пятьсот всадников, ханы, армянское и православное духовенство. Восемь дней пролетели как один. К молодоженам приехали родители Нины, проводившие их в дорогу и неподалеку от города простившиеся с любимым зятем — как оказалось, на­всегда...

Не желая подвергать Нину опасности в Тегеране, Алек­сандр Грибоедов на время оставил ее в Тавризе — своей резиденции полномочного представителя Российской им­перии в Персии, и один поехал в столицу на представле­ние шаху.

Его въезд в Тегеран пришелся на воскресенье 5-го дня месяца реджеб, когда солнце стоит в созвездии Скорпио­на. В глазах персов это было недобрым знамением и сразу вызвало неприязнь населения. Обстановка в городе и без того была угрожающей. Оберегая интересы России, ми­нистр-посланник, однако, настаивал, чтобы на Персию не слишком давили с уплатой контрибуций. Но в Петербурге придерживались иного мнения и требовали, чтобы Грибо­едов держался как можно тверже. Он так и поступал, при этом не угождал, не льстил и, что для персов было особен­но обидно, не давал и не брал взяток. За это его прозвали «сахтир» — «жестокое сердце». Тоскуя по молодой жене, Александр Грибоедов купил красивую чернильницу, отде­ланную фарфором, и отдал граверу с текстом на француз­ском: «Пиши мне чаще, мой ангел Ниноби. Весь твой, А. Г. 15 января 1829 года. Тегеран». В единственном со­хранившемся до наших дней письме он писал Нине за две недели до гибели: «Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя, как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит — любить! Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя — и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем — хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем долиться Богу, чтобы нам после того никогда более не разлучаться!». Александр Грибоедов очень беспокоился о жене и терзался тем, что вынужден оставлять ее одну в нездоровье — Нина очень тяжело переносила беременность. В письме к своему коллеге Макдональду, представителю Англии в Иране, и его супруге, с которыми в Тавризе об­щалась Нина, он пишет: «Через восемь дней я рассчиты­ваю покинуть столицу», имея в виду свой отъезд из Теге­рана в Тавриз. Увы, этому не суждено было случиться... 30 января 1829 года Александра Грибоедова, а с ним еще более пятидесяти человек растерзала толпа религиозных фанатиков, подстрекаемая теми, кого бесила настойчивость русского посла в вопросе возвращения пленных, поддан­ных России, на родину. Попытка иранских друзей вывес­ти российского посланника и тех, кто был с ним, через подземный ход не удалась. Александр Сергеевич Грибо­едов был зверски убит. Разъяренная толпа таскала его изу­родованный труп по улицам несколько дней, а потом бро­сила в общую яму, где уже лежала груда тел.

Позже, когда русское правительство потребовало вернуть тело Грибо­едова в Россию, его опознали лишь по руке, прострелен­ной на дуэли (на той самой знаменитой «двойной» дуэли Грибоедова с Якубовичем и Шаховским, в результате ко­торой у него была прострелена и серьезно повреждена кисть левой руки).

Нина, остававшаяся в Тавризе, не знала о случившейся трагедии. Окружающие, боясь за ее здоровье, скрывали страшную весть. Нину уговаривали ехать в Тифлис, де­скать, Александр Сергеевич заболел и уехал туда, велев следом отправляться и ей. Она отвечала отказом: «Вот по­лучу письмо от мужа, тогда и поеду». И лишь 13 февраля по настоятельной просьбе матери Нина покинула Тавриз. В Тифлисе она узнана, что ее любимого Сандро больше нет, и у нее случились преждевременные роды. Об этом в марте 1829 года она писала Макдональдам в Тавриз: «...Спу­стя несколько дней после моего приезда, когда я едва от­дохнула от перенесенной усталости, но все более и более тревожилась в невыразимом, мучительном беспокойстве зловещими предчувствиями, сочли нужным сорвать заве­су, скрывающую от меня ужасную правду. Свыше моих сил выразить вам, что я тогда испытала... Переворот, про­исшедший в моем существе, был причиной преждевремен­ного разрешения от бремени... Мое бедное дитя прожило только час и уже соединилось со своим несчастным отцом в том мире, где, я надеюсь, найдут место и его добродете­ли, и все его жестокие страдания. Все же успели окрестить ребенка и дали ему имя Александр, имя его бедного отца...»

Нина не хотела, да и не могла думать о том ужасном времени! Но воспоминания приходили к ней помимо ее воли... Законопаченный гроб с останками того, кто когда-то был ее обожаемым Александром... Увидев его, она без чувств упала на руки матери и подбежавшего врача. Когда, несколько часов спустя, Нина в сопровождении родных шла по городу за медленно ехавшей траурной процессией, толпы людей, собравшихся на улице, молча расступались перед ней. С этих мгновений мир для Нины Грибоедовой-Чавчавадзе навсегда стал другим — этот мир не изменился внешне, но в нем не было теперь ее бесценного Сандро. И все же Нина постаралась вычеркнуть из памяти те ми­нуты невыносимой боли, когда она провожала в послед­ний путь своего любимого. Всю жизнь она вспоминала мужа живым. Вот он весело и заразительно смеется — так громко, что дребезжат оконные стекла; вот стремительно выводит пером на бумаге какие-то строчки; вот о чем-то увлеченно и с интересом рассказывает... И эти воспоми­нания о мгновениях, проведенных рядом с Ним, стали для Нины самыми сладостными, самыми дорогими, хотя при­чиняли ей немало страданий. Каждый день она пешком ходила на могилу мужа. И так на протяжении долгих лет. Удивительная и восхитительная преданность и верность, продиктованные велением сердца и души...

Ее сердце всегда откликалось на чужие беды, огромные суммы из своего личного состояния Нина тратила на бла­готворительность. Со временем она перестала отказывать­ся от развлечений и балов, с удовольствием посещала му­зыкальные вечера, часто сопровождала отца и сестру на приемах.

Гостеприимный дом Грибоедовой-Чавчавадзе в Тифлисе и Цинандали всегда был широко открыт для друзей и зна­комых, но только улыбающаяся, блистающая все больше расцветающей настоящей южной красотой Нина Алексан­дровна никогда не снимала на этих вечерах черного платья вдовы. Надев его на семнадцатом году жизни, Нина Гри­боедова оставалась в нем все дальнейшие 28 лет, до самой могилы. Платье ее могло быть роскошным, выписанным из столицы моды Парижа, бархатным, кружевным или щелковым, но все равно оно было вдовьим и печальным. В скорбном трауре она появлялась всюду. Грузинские жен­щины часто ходят в черном, так что ее вдовий наряд вы­зывал недоумение лишь в первые годы. Потом окружаю­щие привыкли, находя в этом даже особый шарм. Неутомимые, не потерявшие надежд поклонники дружно называли Нину Александровну «черной розой Тифлиса», седовласые кавалеры постарше при встрече почтительно склоняли головы и почитали за особую честь поцеловать ее руку. Их душевные порывы часто не были для Нины тайными, но она относилась ко всем с равным уважением, и сердце ее молчало. Каждого заинтересовавшего ее муж­чину она невольно начинала сравнивать с Александром: искать хотя бы подобие его манеры легко и непринужден­но говорить, заразительно и звонко смеяться, запросто на­игрывать что-то чарующее и мелодичное на фортепьяно, смешно поправлять пенсне на переносице... Она сознава­ла, что это все — невозвратимо и не может ни в ком и никогда повториться. Знала, что нельзя целиком отдавать­ся во власть того, что навсегда осталось в прошлом, но ничего не могла с собой поделать. Нина Чавчавадзе пони­мала молчание своего сердца и хранила его, как редкую драгоценность. Она не боялась повторения ужасной боли смертельной разлуки с близкими, как говорили некото­рые, объясняя для себя ее упорный отказ от вторичного замужества. Нина знала, что сильнее той невыносимой боли, которую она перенесла тогда, зимой 1829 года, быть не может. Она знала, что просто не сможет испытать более ни к одному человеку на свете того всепоглощающего чув­ства безмерной нежности, радостного удивления и мгно­венного принятия в сердце, как это было с ее драгоцен­ным Сандро! Через всю жизнь пронесла Нина Чавчавадзе свою первую и единственную любовь. «Больше всего на свете, — писал один из ее современников, — дорожила она именем Грибоедова, и своею прекрасною, святою лично­стью еще ярче осветила это славное русское имя».

Нина Александровна Грибоедова-Чавчавадзе сконча­лась в июне 1857 года, в возрасте неполных сорока пяти Лет, от холеры, бушующей в Тифлисе, где она в то время жила с сестрой. Ухаживая за больным родственником Нина Александровна отказалась покинуть город, выходи­ла больного, но безнадежно заболела сама. Уже чувствуя приближение ухода из жизни, она сказала: «Похороните меня рядом с ним».

Высоко над Тбилиси, в монастыре Святого Давида, что на горе Мтацминда, покоится их прах. Сюда, к увитой плющом нише с двумя могилами, приходит много людей. На одном из надгробий, обхватив распятие, рыдает коле­нопреклоненная женщина, отлитая из бронзы. Все свое великое и трепетное чувство вложила Нина в слова, выби­тые на холодном и тяжелом черном камне могильной пли­ты: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!»

© Все права защищены.

Читайте также:

Если Вам нравится, поделитесь с друзьями:



ВходРегистрация