Искусство | Знаменитости | Путешествия | Рецепты | Советы хозяйке | Дети

Сергей Мержинский и Леся Украинка


Сергей Мержинский и Леся УкраинкаТуберкулез лишил украинскую поэтессу и белорусского революционера многих радостей жизни. После смерти любимого эта гениальная женщина не только не сломалась – она переплавила свое горе в огне творческой фантазии, что позволило ей создать в будущем главные свои шедевры. Феноменальное величие духа дало ей право написать: «Яв серці маю те, що не вмирає...»

И жизнь, и смерть Сергея Мержинского отразилась во многих произведениях Леси Ук­раинки, вошедших в сокровищницу мировой литературы. В них видны ярчайшие отблески страстной женской натуры, способной на глубокое, самоотверженное чув­ство.

«Любов абсолютної справедливості не знає, але в тім її вища справедливість. В світі стільки несправедливо-прикрого, що якби не було несправедливо-лагідного, то зовсім не варто було б жити», – говорила гениальная украинская поэтесса, писательница, драматург и пере­водчица.

Родилась она 25 февраля 1871 года в г. Новоград-Волынском (ныне Житомирская области), в той части Украины которая входила в состав Российской империи. Ее отец  Петр Платонович Косач, высокообразованный помещик очень любил литературу и живопись. Мать, Ольга Петров­на, – известная украинская писательница (псевдоним – Олена Пчилка), детские стихи и рассказы которой хорошо знали в Украине. Брат матери, Михаил Драгоманов, – из­вестный ученый, общественный деятель, впоследствии дружески опекал племянницу и всячески помогал ей.

Семья Косач жила в Киеве по соседству с семьями писателя Старицкого и композитора Лысенко. Товари­щество этих трех семей было своеобразным бастионом украинской культуры в мире, где господствовали реакци­онный мрак и шовинистические настроения. Ведь в те годы даже украинские песни позволяли исполнять... только на французском языке, а преподавание в учебных заве­дениях проводилось исключительно на русском языке. В доме Косачей часто собирались писатели, поэты, ху­дожники, композиторы, музыканты, актеры, устраивались вечера, домашние концерты и спектакли. Таким обра­зом, к всестороннему домашнему образованию девочки добавлялось общение со многими украинскими знамени­тостями, что в дальнейшем положительно сказалось на ее творчестве.

Необычайно талантливая, ранимая, с глубоким, ис­тинным, музыкальным дарованием (она начала играть и сочинять маленькие музыкальные пьесы с пяти лет!), в возрасте восьми лет написавшая первое стихотворение, Леся в 1881 году тяжело заболела. Ее дальнейший путь проходил через Голгофу невыносимых физических стра­даний: началась, как она грустно шутила, «30-летняя вой­на» с туберкулезом, поразившим кости на левой ноге и руке, а затем перекинувшимся на легкие. Дорогостоящее лечение в лучших заграничных клиниках и на курортах помогало ненадолго, болезнь не отступала. После не­удачной операции рука осталась искалеченной, и о му­зыке пришлось забыть. Кроме того, девочке необходимо было долгое время неподвижно лежать в постели – так притуплялась боль.

Она была лишена обычного для всех общения со сверст­никами, а поэтому сосредоточилась на чтении книг и со­чинений стихов. Больная девочка нередко самой себе удив­лялась, говоря, что парадокс творчества состоит и в том, что «в тепле и достатке, хоть меня на колышек повесьте, ничего не хочется делать, а если и делаю, то только по патриотическому долгу"». В 14 лет появилась первая пуб­ликация юной поэтессы в журнале «Заря», на страницах которого она предстала перед читателями под псевдони­мом Леся Украинка.

Хотя девочка почти не вставала с постели, в измучен­ном болью теле жил неукротимый дух. Она изучала англий­ский, французский, немецкий, латинский, болгарский, испанский, древнегреческий, итальянский, польский язы­ки, а также географию, историю Востока и восточных куль­тур, историю искусства и религий. Для своих младших се­стер в 19-летнем возрасте (!) Леся даже написала учебник «Древняя история восточных народов». Кроме того, ода­ренная девушка переводила на украинский язык произве­дения Гете, Шиллера, Гейне.

Леся была наделена почти сверхчеловеческой силой воли, работая по принципу: «Если не имеешь права уме­реть – нужно иметь силы для работы», и только в стихо­творениях позволяла себе раскрыть душу:

Хотіла б я вийти в чистее поле,
Припасти лицем до сирої землі,
I так заридати, щоб зорі почули,
Щоб люди вжахнулись на сльози мої.

В 1893 году в Львове на деньги отца, Петра Платоновича, вышла первая книжка стихов 22-летней Леси «На крилах пісень», тепло встреченная критикой и публикой. Этот сборник быстро сделал молодую поэтессу популяр­ной. В 1899 году увидела свет еще одна ее книга – «Думи і мрії».

Украинский классик Иван Яковлевич Франко с восхи­щением писал о «чуде жизнеутверждения» – стихах поэтес­сы, которые словно выросли из украинских песен и сказок.

«Читая мягкие и расслабленные или холодно-резонер­ские сочинения украинцев-мужчин и сравнивая их с эти­ми бодрыми, сильными и смелыми и, вместе с тем, таки­ми искренними словами Леси Украинки, невольно думаешь, что эта больная, слабая девушка – едва ли не единственный мужчина во всей соборной Украине!» – горько шутил знаменитый писатель.

Поэтесса много сочиняла о любви, хотя сама ее не знала и, по мнению матери, Ольги Петровны, никогда не должна была узнать. Кто может по-настоящему полю­бить несчастное, искалеченное, беспомощное существо? внушала она дочери. Если на вечере в их доме какой-нибудь юноша уделял внимание ставшей известной Лесе то мать под любым предлогом старалась отказать ему от дома. Она была уверена, что очередного поклонника старшей дочери интересует не ее духовное богатство, а деньги семьи Косач. Младшие дочери вышли замуж, стали самостоятельными, и Ольга Петровна сосредоточила всю ревнивую материнскую любовь на самой старшей из детей – Лесе.

И все же вопреки материнскому надзору она встрети­ла свою первую любовь. В 1897 году, находясь на лече­нии в Крыму, Леся познакомилась с Сергеем Мержинским, лечившим туберкулез легких. В Ялту он приехал из Минска, где служил в Государственном контроле Либаво-Роменской железной дороги. По другим данным, Сергея в дом Косачей ввела тетка Леси, сочувствовавшая его революционным взглядам, позже сосланная в Оленецкую губернию за антиимперскую деятельность. (Кста­ти, первое в жизни стихотворение «Надія» поэтесса по­святила именно ей.)

Как бы то ни было, молодые люди – друзья по несчас­тью – понравились друг другу. Сергей ласково называл Украинку Леся-Ларочка. (По мнению других исследовате­лей, любовь девушки осталась неразделенной, и Мержинский видел в ней только друга и не более того.)

В свои 26 лет киевлянка походила на хрупкую девочку-подростка с большими печальными глазами. При первой же встрече 27-летний минчанин по достоинству оценил ее обширную эрудицию, ум, жизнерадостность. Сам он тоже любил литературу и живопись.

У этого молодого человека из старинного белорусского дворянского рода, наполовину поляка, рано умерла мать, и детство его прошло у бабушки в Киеве. Потом сын армейского офицера поступил в Киевский университет. Искренней и типичной для передовой дворянской моло­дежи тех лет была его вера в то, что смысл жизни бла­городного человека – это борьба за освобождение трудя­щихся. Поэтому студент участвовал в работе первых ячеек социал-демократов, распространял листовки и проклама­ции.

Будучи смертельно больным, журналист Мержинский, очевидно, пылал жаждой подвига и жертвы во имя коммунистических идеалов, раз уж он все равно обречен...

Молодой революционер участвовал в создании минской Социалистической организации и киевского «Союза борь­бы за освобождение рабочего класса». Сергей также является одним из организаторов I съезда РСДРП, что прошел в Минске в марте 1898 года.

Он изредка встречался с Лесей в Киеве, Зеленом Гае Щимении Косачей). Позже Мержинский познакомил по­этессу с минской творческой интеллигенцией (Е. Чириковым, В. Поссе и другими), помог опубликовать неко­торые ее статьи в петербургском прогрессивном журнале «Жизнь», хлопотал о постановке драмы Л. Украинки «Го­лубая роза» и т. д.

Однако революционная деятельность будущего зятя настораживала властную Ольгу Петровну. Наверное, она (подозревала, что молодому человеку нужна не Леся, а деньги на революцию. Ведь Мержинский был беден и болен. Мать Леси считала, что даже его демократические убеждения – не повод, чтобы принять в семью «нищего». Кроме того, Сергей мог втянуть их дочку в какие-нибудь неприятные истории, которые всегда сопутствуют опасной жизни бор­цов с царизмом.

Ольга Петровна знала на примере своих родственни­ков, что преданность украинской культуре и демократиче­ские убеждения нещадно карались в Российской империи. Так, дядя дочери, Михаил Драгоманов, скрываясь от пре­следований властей, вынужден был уехать за границу, в Софию. Брата Леси, Михаила, едва не исключили из уни­верситета за свободомыслие и любовь ко всему украин­скому, в том числе – к языку.

Мать всячески противилась сближению дочери с Сер­геем и отказала ему от дома. Леся страдала от невозмож­ности часто видеть любимого и писала ему нежные по­слания:

«Твои письма всегда пахнут увядающими розами, ты мой бедный, жухлый цветок! Легкий, тонкий аромат – будто напоминание о некой любимой, прошедшей мечте. И ничего теперь так не ранит мое сердце, как эти арома­ты; тонко, легко, но неотступно, неумолкаемо напомина­ют они мне о том, о чем вещим голосом говорит мое серд­це и чему верить я не хочу, не могу. Мой друг, любимый мой друг, созданный для меня, возможно ли, чтобы я жила теперь, когда знаю уже иную жизнь? О, я знала еще и другую жизнь, исполненную какого-то резкого, пронизан­ного жалостью и тоской счастья, которое сжигало меня, и мучило, и гнало заламывать руки, и биться, биться о зем­лю в диком стремлении пропасть, скрыться с этого света где счастье и горе так безумно переплелись... А потом и счастье, и горе оборвались так же внезапно, как детское рыдание, и я увидела тебя. Я видела тебя и раньше, но не так отчетливо, а теперь я пошла к тебе всей душою, как заплаканный ребенок идет в объятия того, кто его жалеет. Это ничего, что ты не обнимал меня никогда, это ничего, что между нами не было и слова о поцелуях; я пойду к тебе из крепчайших объятий, от сладчайших поцелуев! Только с тобою я не одинока, только ты умеешь спасать меня от самой себя...»

Несмотря на запреты матери, Леся в 1900 году дважды приезжала в Минск к тяжелобольному Мержинскому и уха­живала за ним. Не исключено, что девушка просто сбежа­ла из дома, проявив не свойственную ей прежде реши­мость.

В 1901 году здоровье друга резко ухудшилось, и теперь уже Ольга Петровна подчинилась волевому решению до­чери быть возле любимого и 7 января отпустила ее в Минск.

«Жизнь моя здесь достаточно трагична, – писала Леся домой. – Я должна быть самой спокойной среди всех, хотя, собственно, меньше всех питаю иллюзии, а значит, и надежду... Каждый день мой друг рассуждает о том, как мы вместе поедем за границу, в Швейцарию, как замечательно встретить там весну... А я боюсь весны, так боюсь, как... Этого я и назвать не могу. И говорю ему, что поеду с ним, что останусь, пока он не поправится... Правда, я не оставлю его, как это сделали иные его друзья. Я с ним останусь, пока будет нужно. Вы понима­ете меня?

...Мы даже редко теперь с ним разговариваем, он толь­ко просит, чтобы его не оставляли одного, ну да, конечно, об этом и просить не надо... Я живу в том же доме, взяла с собой все необходимое для ближайших работ и делаю вид, что живу и работаю вполне нормально, так как при малей­шем моем видимом отклонении от нормы Сергей Конс­тантинович начинает упрекать себя в эгоизме и беспоко­иться, что я расстрою свое здоровье, опоздаю со срочной работой в журнал и т. д. С ним приходится быть очень осторожной, чтобы не потревожить его чувство альтруиз­ма, которое у него как будто возрастает по мере того, как падают силы».

В Минск к Лесе в эту последнюю прощальную их встречу приезжали ее родственники, без нее в Украине отметили сначала 25-летие литературной деятельности ее матери, поэтессы Олены Пчилки, потом Лесино 30-летие.

Смерть уже витала у изголовья Сергея, неумолимо из­меняя его черты. «Я часто не узнаю теперь своего друга, так он бывает странен, как будто даже отчужденность ка­кая-то чувствуется. Я искала причины в его откуда-то те­перь явившейся... религиозности, проявляющейся и в бре­ду и наяву, но он мне сказал вчера в одну минуту просветления: "Это отчужденность смерти, других причин не ищите". Да, конечно, он прав. Он теперь уже совсем "не от мира сего"».

Леся находила в себе силы не только поддерживать уми­рающего возлюбленного, но и сочинять. Например, 18 ян­варя 1901 года в течение одной ночи поэтесса создала дра­матическую поэму «Одержимая», связанную с евангельской притчей о Мессии и Мириам. Сколько огня и гнева вло­жено в уста женщины, жертвенно отданной Мессии!.. Глав­ная героиня осмеливается идти против всех, то есть на верную гибель.

Эти трагические дни отмечены рождением великого драматурга Леси Украинки. Из лютых мук, из пыток своей души она создала произведение такой силы, такого огненного закала, что, может, именно из пропасти той ночи начала она свое восхождение на олимп мировой классики.

В страшную ночь, проведенную у постели умирающе­го Мержинского (он находился в бреду и у него горлом шла кровь), Леся сочинила, пожалуй, лучшую свою пье­су. Всего за одну ночь она написала драму о великой любви, великой ненависти и великой непокорности. Долгое время литературоведы находили в ней то рево­люционный романтизм, то библейский фантасмагоризм Леся же в своей отчаянной песне о Христе и Мириам поведала, как воспринимала она своего возлюбленного все эти годы.

Позже Украинка сказала об этой своей работе: «При­знаюсь, что я писала в такую ночь, после которой, верно, долго буду жить, если уж тогда жива осталась. Если бы меня кто-нибудь спросил, как я из всего этого жива вы­шла, я бы могла ответить: "J’en ai fait un drame"».

Леся не властна была победить болезнь как свою, так и Сергея. Она не властна была и над чувством любимого человека: девушка все время находилась рядом с Мержинским, а он – мысленно – с революционеркой Верой Крыжановской, сосланой в Вологду. Умирающий диктовал письма Вере, а Леся записывала. Украинка, найдя в себе душевную силу и мудрость, вкладывала весь свой поэтиче­ский талант, и из-под ее пера выходили необыкновенно прекрасные послания... Чего это Лесе стоило – знала толь­ко она.

Самоотверженная забота о больном привела к резкому обострению туберкулеза у Леси. Но в эти дни, находясь рядом с любимым, она, тем не менее, чувствовала, что ее внутренние силы не слабеют, а наоборот, крепнут. Прекрасные глаза женщины пылали духовным огнем ко­лоссальной силы, огнем, источник которого – умение сострадать, чувствовать чужую боль, как собственную, и – любить.

Мержинский умер на руках у своей Леси-Ларочки, а точнее – в ее объятиях. Этот последний трагический ак­корд их любви прозвучал 3 марта 1901 года. Выполняя за­вещание Сергея, Леся похоронила его на Сторожевском кладбище Минска после отпевания в соборе Марии Маг­далины.

В одном из стихотворений поэтессы, посвященных Сер­гею Мержинскому, есть такие строки:

Уста говорять: «Він навіки згинув!»
А серце каже: «Ні, він не покинув!»
Ти чуєш, як бринить струна якась тремтяча?
Тремтить-бринить, немов сльоза гаряча,
Тут в глибині, і б’ється враз зі мною:
«Я тут, я завжди тут, я все з тобою!»
Так завжди, чи в піснях забути хочу муку,
Чи хто мені стискає дружньо руку,
Чи любая розмова з ким ведеться,
Чи поцілунок на устах озветься,
Струна бринить лагідною луною:
«Я тут, я завжди тут, я все з тобою!»

Минская трагедия пронзила всю жизнь знаменитой поэтессы, вплоть до последних дней – в большинстве даль­нейших ее произведений можно заметить отголоски той печали.

О том, что происходило между нею и Сергеем в послед­ние два года их любви, помимо невероятного духовного слияния и братства душ, Леся высказала в цикле стихов. Они до сей поры потрясают глубиной и искренностью боли и высотой прекрасного любовного чувства. Цикл долгое время хранился в рукописном архиве Л. Украинки и был напечатан только во второй половине XX столетия – при жизни Леся не хотела выносить эти очень личные строки на суд публики.

Находясь на лечении в Италии, в Сан-Ремо, поэтесса в годовщину смерти Мержинского написала письмо своей знакомой, и сегодня потрясающее силой человеческого чув­ства: «...Вам кажутся странными мои слова о том, что я "хочу" помнить; попробую объяснить их, насколько смогу это сделать с помощью лишь слов. Видите ли, у меня до настоящего времени любое воспоминание о нем связано с болью, все равно – светлые они или грустные, а между тем бывают дни, когда я мало вспоминаю, отвлекаюсь чем-нибудь или меньше чувствую эту боль, почему-то готова упрекать себя как за какую-то измену. Почему так? Он же просил памяти, а не мучений? Он любил "стоицизм" и не выносил "малодушия". Думая об этом, я начинаю при­учать себя думать без боли, убеждать себя в том, что это малодушие не достойно его памяти, именно эта болезнен­ная память – так было сегодня, но это было еще больнее. Иногда я думаю, что всегда будет так, вот тогда и говорю, что даже при условии этих страданий я хочу этой памяти не только потому, что он просил, не только потому, что по-другому не могу (Вы правы, что я и не смогла б забыть, если бы и хотела), а именно сознательно хочу. Когда на­стоящая любовь должна быть сознательной, то и память о ней тоже должна быть такой».

Леся скорбела и носила траур шесть лет, пока в 36-лет­нем возрасте не встретила человека, который на ее чув­ства ответил не менее искренней и глубокой привязан­ностью, – Климента Квитку, коренного киевлянина, юриста по специальности и ученого фольклориста-музы­коведа по призванию. Он был младше ее на девять лет, небогат, а по характеру – мягким, замкнутым и стесни­тельным. (Клим пережил в детстве глубокую личную дра­му – он рос в приемной семье и знал это.) Этот человек искренне восхищался хрупкой женщиной, понимающей его с полуслова, он стал для Леси своего рода «обезбо­ливающим», спасительным поплавком в бурном житей­ском море. 25 июля 1907 года они обвенчались «без ог­лашения» в Вознесенской церкви на киевской Демиевке. Поздний брак Леси с Климентом принес ей долгождан­ное ощущение семьи.

Мать, Ольга Петровна, была против их союза и в пись­мах называла зятя «бесчестным человеком, женившимся на деньгах Косачей-Драгомановых». Тогда молодые отка­зались от помощи родителей. Все деньги, необходимые на лечение тяжелобольной жены, супруг зарабатывал сам. Если средств не хватало, они продавали вещи, нехитрый скарб, кухонную утварь. Леся лечилась в Египте и Греции, в Гер­мании и Австрии, но безрезультатно.

С огромным мужеством она работала до последнего дня своей жизни. Гениальная женщина успела создать драму-феерию «Лісова пісня» – рассказ о трагической любви Мавки, погибшей в жестоком и циничном мире людей, пьесу «Кам’яний господар», – по мотивам легенды о Дон Жуа­не, и многое другое.

За два месяца до смерти Леся писала из Египта: «...Ну что ж, ведь и лежачим светит солнце, и на них смотрят звезды, и драгоценный пурпур египетского заката им ви­ден, и золотая пустыня навевает свои жаркие полуден­ные грезы, и они проходят перед их глазами. Это все еще не отнято у меня, так зачем же мне очень на печаль­ный лад настраиваться? Es lebe das Leben, как уж кому суждено...»

Лариса Петровна Косач скончалась 1 августа 1913 года в Сурами (Грузия) от неизлечимой болезни почек, приба­вившейся к туберкулезу. Она улетела в мир иной «на кры­льях песни». Осуществилась давняя мечта Леси, которая с детства хотела потрогать руками облака... Ее прах покоит­ся на кладбище, основанном в 1834 году на Байковой горе в Киеве.

Клим Квитка прожил долгую и благополучную жизнь.

В 1971-м, в год 100-летнего юбилея знаменитой украин­ской писательницы, на Киевской киностудии им. А. Дов­женко режиссер Николай Мащенко снял фильм «Иду к тебе» о любовной истории Сергея Мержинского и Леси Украинки.

В 1980-х годах в Минске появились улицы, названные именами Леси Украинки и Сергея Мержинского.

© Fammeo.ru Все права защищены.

Читайте также:

Если Вам нравится, поделитесь с друзьями:



ВходРегистрация