Искусство | Знаменитости | Путешествия | Рецепты | Советы хозяйке | Дети

Булат Окуджава и Ольга Арцимович


Булат Окуджава и Ольга АрцимовичЛюбовная история «физика и лирика» длилась почти 35лет. Именно столько прожили вместе известный поэт, писатель, киносценарист и один из основателей жанра авторской песни Булат Окуджава и инженер-физик Ольга Арцимович.

Окуджава написал более 800 стихотворений. Многие из них рождались вместе с музыкой, песен же у него насчитывается около 200. И многие из них – о любви, о Жен­щине.

Не бродяги, не пропойцы,
За столом семи морей
Вы пропойте, вы пропойте
Славу Женщине моей.
Вы в глаза ее взгляните,
Как в прощение свое,
Вы сравните, вы сравните
С близким берегом ее.
Мы земных земней, и вовсе
К черту сказки о богах,
Просто мы на крыльях носим
То, что носят на руках.
Просто нужно очень верить
Этим синим маякам.
И тогда нежданный берег
Из тумана выйдет к вам.

Сам он считал, что ему повезло в любви, и он встретил­ся с замечательной женщиной, ставшей его супругой, – Ольгой Арцимович.

«Скажите, Булат Шалвович, что такое любовь?» – спро­сили его как-то в одном интервью. «Я не смогу объяснить, я могу любовь увидеть и сказать – о, это любовь, а клас­сифицировать я не могу», – ответил поэт.

Родился он 9 мая 1924 года в Москве в семье партийных работников. Его отец был грузином, а мать – армянкой.

Булат рос «фанатичным красным мальчиком», с десяти лет сочинял революционные стихи. В 1934-м семья пере­ехала в Нижний Тагил. Там отца избрали первым секрета­рем городского комитета партии, а мать – секретарем рай­кома. Через три года отца расстреляли как врага народа, а мать сослали в карагандинский лагерь. В заключении она пробыла десять лет, а потом по 1955 год находилась в ссыл­ке. Из Нижнего Тагила Окуджава с братом возвратился в Москву, где воспитывался у бабушки. В 1940 году он пе­реехал к родственникам в Тбилиси.

В школьные годы Булат подрабатывал в театре статис­том и рабочим сцены, был слесарем, в начале Великой Отечественной войны – токарем на оборонном заводе. В 1942 году после окончания девятого класса средней шко­лы он добровольцем ушел на фронт.

Булат Окуджава писал о себе: «Я закончил девятый класс когда началась война. Как и многие сверстники, отчаянно рвался на фронт. Вместе с другом мы каждый день ходили в военкомат. Нам вручали повестки и говорили: "Разнесе­те их по домам, а завтра мы вас отправим". Длилось так полгода... Наконец, сломленный нашим упорством, капи­тан не выдержал и сказал: "Пишите свои повестки сами, у меня рука не поднимается это сделать". Мы заполнили бланки и отнесли их домой: он – ко мне, я – к нему».

После двух месяцев обучения в запасном минометном дивизионе Окуджава был отправлен на Северо-Кавказский фронт. Он воевал минометчиком, потом, после ранения в бедро под г. Моздоком, стал радистом, был награжден меда­лью «За оборону Кавказа». Осенью 1944-го Булата комиссо­вали из-за тяжелого второго ранения. День Победы и свой день рождения – 9 мая 1945 года – Окуджава отметил в Тби­лиси, у своей тетки, где жил после возвращения с фронта.

Окончив экстерном среднюю школу, Булат поступил на филологический факультет Тбилисского университета, который закончил в 1950 году.

Поэт вспоминал: «Первая песня "Нам в холодных теп­лушках не спалось..." появилась в 1943 году. Первая став­шая известной песня "Неистов и упрям..." была написана в 1946-м. Я учился тогда на втором курсе, уже что-то пи­сал, и у меня появилось стихотворение. Тут же придума­лась и мелодия. Аккомпанировал я себе на фортепьяно одним пальцем. Получилась песня, которую студенты пели с удовольствием.

Гитара появилась через десять лет. Меня тогда научили трем аккордам (нотную грамоту я так и не освоил), и заро­дились мелодии. К какому-то стихотворению я придумал музыку, потом еще к одному, потом еще и еще. С помо­щью магнитофонных записей песни распространились по стране, и меня стали приглашать выступить со сцены».

После окончания университета с 1950 года Окуджава по распределению работал учителем русского языка и ли­тературы в деревне Шамордино и районном центре Высокиничи Калужской области, затем – в одной из средних школ Калуги. Там же, в Калуге, Булат работал корреспон­дентом и литсотрудником областных газет «Знамя» и «Мо­лодой ленинец», его стихи регулярно появлялись в печати. В этом же городе в 1956 году был издан и первый сборник стихов молодого поэта «Лирика». В 1959-м в Москве вы­шел второй поэтический сборник Окуджавы – «Острова». В последующие годы стихи Булата Шалвовича печатались во многих периодических изданиях и сборниках, книги его стихов издавались в Москве и других городах.

В 1955 году были реабилитированы родители Окуджавы, через год он возвратился в Москву, где стал участником ли­тературного объединения «Магистраль», работал редактором в издательстве «Молодая гвардия», затем – заведующим от­делом поэзии в «Литературной газете». В 1962 году его при­няли в Союз писателей СССР. Годом раньше Окуджава ушел из газеты и целиком посвятил себя свободному творческому труду.

В 1961 году Всесоюзная студия грамзаписи сделала пер­вую запись популярных песен Окуджавы. Их непривыч­ность, необычность (жанр авторской песни только зарож­дался) вызвали такую острую дискуссию, в адрес поэта прозвучали такие уничижительные оценки, что пластинку студия тогда выпустить так и не решилась. Диски песен Окуджавы стали выходить только с 1970-х годов.

Что касается семейной жизни, то у Булата Шалвовича родились двое сыновей. Старший, Игорь (от первого брака), к сожалению, погиб в 1997 году. Младший, Булат (Антон), – музыкант и композитор. Известную в свое время песню – «Ты в чем виновата?» – поэт написал после расставания со своей первой женой. Ровно через год после развода 39-лет­няя Ольга умерла от сердечного приступа. Для Окуджавы это был один из самых тяжелых ударов в жизни.

Второй его супругой стала одна из московских краса­виц, физик по образованию, Ольга Владимировна Арцимович. Она появилась в жизни барда и поэта, когда ему было 38 лет.

Окуджава посвятил ей «Путешествие диле­тантов» и «Видковские фантазии». «Молитва Франсуа Вийона» обращена тоже к ней:

Господи, мой Боже,
Зеленоглазый мой.
Пока Земля еще вертится,
И это ей странно самой.
Пока ей еще хватает
Времени и огня,
Дай же ты всем понемногу
И не забудь про меня.

Ольга Владимировна рассказывает, что ко дню их пер­вой встречи она даже не слышала имени Окуджавы. «Ведь я жила очень замкнуто, в семье физиков, в их кругу; с литераторами не дружила. Когда Окуджава только начал входить в славу, мой дядя его позвал в гости – попеть. Было много знаменитостей, в том числе Петр Капица. Вот тогда я Булата увидела впервые. Вошел гений, и все. Жена не имеет права говорить о муже в таких выражениях. Но я тогда в самом деле понятия не имела, кто он такой, и по­тому с полным правом подумала: вот гений. И никогда с тех пор этой точки зрения не изменила». И при этом Оль­га Владимировна признается, что из всего поэтического наследия мужа она бы оставила «стихотворений тридцать. Но каких!». Супруга поэта – очень строгий критик, и это о ней Окуджава иронично написал: «Строгая женщина в строгих очках мне рассказывает о сверчках...» Впрочем, во многих стихах есть упоминание о жене и о их доме. Она «отдаленно присутствует» даже в произведениях, которые Булат Шалвович дарил: «Булат щедро дарил. Иногда путал­ся – что кому. "Эту комнату" посвятил Паустовскому. "Люблю я эту комнату, где розовеет вереск в зеленом кув­шине..." Но ведь это мой вереск и мой кувшин! И комната наша, ленинградская, 1962 год. "А Паустовскому понрави­лось..." Он не посвящал, как все, он, когда писал, просто раздаривал написанное. Нормальный человек идет в гости с бутылкой, с букетом – Окуджава шел со стишком».

Впрочем, ему легко давался даже заказной стих. Даже трудно поверить, что песня «Здесь птицы не поют...» из фильма «Белорусский вокзал» написана по заказу. «Когда Булат спел ее на студии, подобрав одним пальцем на пиа­нино, она никому особенно не понравилась, – вспомина­ет Ольга Владимировна. – Только Шнитке сказал: "Это прекрасный марш, я аранжировку сделаю". У Булата был хороший образец – он знал настоящие окопные песни. Песня из "Белорусского вокзала" – то, что он сам хотел бы на фронте написать. Но тогда он так не умел».

Да и вообще Окуджава терпеть не мог рассказывать про войну. Он благодарил судьбу за то, что на Кавказском фрон­те был минометчиком: «Я хотя бы не видел людей, которых убивал». «Он ненавидел об этом говорить, – продолжает свои воспоминания вдова поэта, – потому что все это слишком глубоко в нем сидело. Думаю, перепуганный мальчишка из "Школяра" – это все правда, он и был таким. Героический пафос вообще ему не присущ: он любил подчеркивать свою субтильность, хрупкость, комизм, неуклюжесть – отсюда все эти кузнечики и муравьи среди сплошных советских орлов и соколов. Но при том, что он избегал рассказывать о войне, она у него почти в каждом стихотворении, вплоть до самых поздних. Всегда кого-то чудом спасают, что-то горит, в кого-то пули летят. В самых мирных стихах это вдруг возникает. Я думаю, арест родителей и война были травмами, которые он до конца не изжил, да и можно ли было? И не простил ничего. Вот я говорю сейчас о том, что он сознательно себя принижал... но это тоже неверно, потому что в нем всего было намешано – в этом все дело. Он был все-таки кавка­зец. Гордый кавказец. С гипертрофированным чувством соб­ственного достоинства. Муравей муравьем, а панибратства он никому не позволял и вообще был довольно смелым пар­нем. Смелость его была фаталистической природы, он вооб­ще был фаталист – не любил активно менять свою жизнь, будь что будет, решений не любил принимать... Но когда судьба его ставила в предельные обстоятельства – он не укло­нялся. Два раза в жизни я видела, как он напарывался на серьезную драку: один раз попер на нож – это было в цент­ре Москвы, недалеко от Дома литераторов. Там кто-то кого-то выпихнул из очереди на стоянке такси, тот вытащил нож, Окуджава спокойно пошел на него – хорошо, что и его, и противника успели схватить за руки. Я уже готова была за­орать: "Это Окуджава!!!", но Бог спас меня от этого позо­ра – обошлось без кровопролития. В другой раз на его гла­зах рядом с Речным вокзалом рыжий водила самосвала смачно материл молодую женщину с ребенком. Здоровый такой малый. Булату пришлось встать на подножку маши­ны, чтобы дотянуться решительной ладонью до его лица. И что-то он ему такое сказал, что-то очень, видимо, доход­чивое о том, как надо вести себя с женщинами, так что тот совершенно опешил и дал задний ход.

Да, все-таки полугрузин, полуармянин, хоть и совер­шенно обрусевший: он не любил говорить о себе, прибе­регал для интервью десяток баек и неизменно их повторял практически наизусть, но и унижать себя никому не по­зволял. Кавказского было в нем много. И я думаю, этого ему не прощали: странная эта ненависть, которую он вдруг вызвал при первом же своем появлении, могла объяснять­ся только одним. Пришел какой-то грузин с гитарой, с усиками и запел про нашу Москву. Про нашу войну. Чуч­мек кавказской национальности, а песни становятся русскими народными. Непростительная же вещь!»

И как настоящий кавказец, к женщине, а тем более к жене и к матери, Окуджава относился с особым пиете­том. – «Настоящих людей очень мало, на планету совсем ерунда. На Россию – одна моя мама, только что она мо­жет одна?» Между двумя самыми дорогими сердцу Булата женщинами поначалу существовала ужасная ревность – «кто правильнее любит Булата». Они присматривались друг к другу. Строгая, очень честная, очень закрытая, со страст­ной жаждой анонимно помогать всем и каждому, иногда совершенно чужим людям, мать и погруженная в науку невестка. Но, в общем, все прекрасно уживались, потому что уважение к другой личности было выше собственной значимости. Поэт не гнушался домашней работы, а попав в Переделкино, и подавно хлопотал с самого утра, пока жена еще и с постели не вставала: колол дрова, чинил осве­щение в гараже, проверял, как хранится картошка в сарае. «Он любил лень вчуже, уважал ее в других, а сам работал беспрерывно. Другое дело, что писать за столом тоже ка­залось ему слишком пафосно, серьезно, вроде как назы­вать себя поэтом. Он предпочитал говорить "я литератор", а сочинять лежа. Вообще любимая поза была – подогнув колени, с книгой, на диванчике. Конечно, существовал кавказский культ гостеприимства и готовки, гурманство, колдовство с травками на кухне. Приветствовались гости, но истинное наслаждение доставляла только открываю­щаяся дверь. О, кто пришел! – объятия, приветствия, сер­вировка стола. Через час я видела – ему уже скучно, он хочет с книгой на диванчик».

Работал Окуджава очень много, но долгое время его печатали такими смехотворными тиражами, что купить сборники его стихов в магазине было просто нереально. На одном из юбилеев поклонники Булата Шалвовича пре­поднесли ему царский подарок: на сцену вышел человек, весь откинувшись назад под тяжестью целой колонны из книг, которую он нес перед собой. Это были 12 томов сам­издата – в прекрасном переплете, отпечатанное типограф­ским способом полное собрание сочинений, причем не только прозы, поэзии, драматургии, но и всей критики, включая злобную! Единственный прижизненный многотомник.

Булат Шалвович не любил грандиозных праздников по случаю своих юбилеев. Его коллега по бардовскому цеху Юлий Ким писал: «В мае 1984 года Булату исполнилось 60. Он, как обычно, никакого бума не желая, скрылся в дебрях Калужской губернии, но гости к нему все же прикатили – и сколько! И как! Вооружившись видеокамерой, Ольга, жена, вместе с Булатом-младшим втайне от юбиляра объездили человек сто друзей и знакомых с просьбой к каждому под­нять рюмку в честь именинника с небольшим монологом, подходящим к случаю. Получилось трехчасовое поздравле­ние, и таким образом к Булату в его калужскую глушь кто только ни приехал. Веня Смехов, например, говорил свой монолог, свесив ноги со сцены старой "Таганки". Два зака­дычных Юрия – Карякин и Давыдов – поднимали свои рюмки водки, расстелив газету с колбасой на парковой ска­мейке. Алла Борисовна в золотом пиджаке у себя дома за белым роялем спела Булату что-то про осень, красиво и про­сто. Замечательное вышло чествование.

Но еще замечательнее получилось оно через полтора ме­сяца в зале ДК Горбунова в Филях – единственное место, где Булат согласился встретиться, так сказать, с народом в виде московских каэспешников, с которыми он давно дру­жил. Тысячный зал с балконом был битком набит. Булат сидел во втором ряду. Он явился, несмотря на температуру 38 градусов, и геройски провел весь вечер – и концертную его часть, и застолье за кулисами человек на 80. И вот было там, в финале концерта, такое стихийное действо. Уже отпел на сцене сам виновник торжества, уже загремели оконча­тельные аплодисменты – и тут потянулись к Булату с цвета­ми. Он стоял и принимал букет за букетом, складывая их на стул, и они уже не помещались, потребовался еще стул, а эта цветочная гора все росла и росла...»

Еще в середине 1960-х годов Окуджава создал киносце­нарии: «Верность» (в соавторстве с П. Тодоровским, Одес­ская киностудия, 1965 г.); «Женя, Женечка и "катюша"» (в соавторстве с В. Мотылем, Ленфильм, 1967 г.). А вот по сценариям, написанным совместно с супругой, Ольгой Арцимович, – «Частная жизнь Александра Сергеича, или Пушкин в Одессе» и «Мы любили Мельпомену...» – филь­мы так и не были поставлены.

Свыше 70 песен на стихи Окуджавы прозвучали в 50 кинолентах. Самым плодотворным оказалось содруже­ство поэта с композитором Исааком Шварцем («Капли Датского короля», «Песня Верещагина» «Песня кавалер­гарда», «Дорожная песня», песни к телефильму «Соло­менная шляпка» и другие). Во многих из них красной нитью проходит тема преклонения перед Женщиной, вос­певание Любви.

Окуджава был поэтом романтического склада, какими бы гражданскими по звучанию ни были его стихи. Он ви­дел мужество, трагизм положения людей, пытавшихся что-то изменить в стране «застоя», верил в чистоту их замыс­лов. Ошибки, конечно, видел тоже, но не склонен был из-за них отрекаться от дорогих ему людей. В 1990-е годы у него появились страшные стихи о стране: «Слишком мно­го стало сброда, не видать за ним народа»; «Но вам сквозь ту бумагу белую не разглядеть, что слезы лью. Что я люб­лю Отчизну бедную, как маму бедную мою». «В 1985 году он позволил себе надеяться. Это потому произошло, что в начале восьмидесятых стало совершенно невыносимо, – говорит Ольга Владимировна. – Казалось, что так и ум­рем в этом старческом безумии, в очевидном для всех аб­сурде – сейчас трудно даже представить, что это были за времена. И когда появились надежды, и показалось, что друзья вернутся, и ездить за границу разрешили, и петь приглашали... Да ведь и не в том было дело. Он не воевал особенно с советской властью, поскольку изобрел способ говорить все, что ему хотелось. А просто лопнул огромный нарыв, и как было не радоваться?! Булат хорошо писал и хорошо себя чувствовал, когда в стране становилось мож­но дышать, и сам потом винил за эти обольщения исклю­чительно себя. Вообще привычка к самообвинению сиде­ла в нем крепко. Ему казалось, он виноват в том, что разделял иллюзии шестидесятых и восьмидесятых. Вино­ват в недостаточном внимании к матери, детям, людям вокруг, в том, что ему все-таки везло, когда другим не везло... И вот это стихотворение, обращенное к сыну: "Мой сын, твой отец – лежебока и плут..." – оно вовсе не такое насмешливое, как принято думать. Ирония, всегда ирония по отношению к себе. И склонность объявлять себя счас­тливцем – изнанка постоянного страдания за всех и вины перед всеми».

Окуджава любил выступать с сыном. Ему нравились новые фортепьянные версии его песен, написанные Булатом-младшим. «Старые, – говорил он, – давно надоели». Но больше всего он был рад тому, что сын никак не пользу­ется ни положением, ни фамилией отца... В годы «пере­стройки» популярность Окуджавы была признана офици­ально. Он активно участвовал в общественной жизни, был членом Совета общества «Мемориал», вице-президентом русского ПЕН-центра, работал в Комиссии по вопросам помилования при президенте РФ (с 1992 г.), и в комиссии по Государственным премиям РФ (с 1994 г.). А еще он ра­довался, что со сменой строя можно по-настоящему путе­шествовать, встречаться со старыми друзьями, «выброшен­ными» властью на запад. Булат Шалвович давно подарил жене маленькую золотую карету на тоненькой цепочке. «Мы едем, как странно!» – повторял он эту фразу из «Путеше­ствия дилетантов». «Мы уехали с ним в наше последнее путешествие совершенно счастливыми – он вообще ста­рался на день рождения куда-то уезжать, – вспоминает Ольга Владимировна. – У нас были деньги. Мы могли себе позволить поехать куда угодно. Для начала выбрали Марбург, город Пастернака, жили там десять дней в частной гостинице. Друзья, Барбара и Вилли, нас баловали. Чудес­но встретили его день рождения 9 мая. Дальше предпола­гался Мюнхен, но Булат сентиментально захотел в Кельн, к Левушке Копелеву и Боречке Бергеру... Хочешь? Пожа­луйста! Мы все можем! Копелев кашлял – это были по­следствия гриппа, а у Булата был снижен иммунитет, и заболевать гриппом было для него в высшей степени не­желательно. От Копелева он и заразился. Лева пережил его на неделю. А при встрече они хохотали, пили водку и радовались друг другу, и вся поездка была счастливая – какая-то очень свободная, вольная». Но это путешествие стало последним в жизни поэта.

За месяц до смерти в Германии его осматривал врач и сказал: лет 10–20 у вас еще есть точно. Но когда Булат Шалвович гостил в Калифорнии у своего друга А. Полов­ца (ныне он президент Всеамериканского благотворитель­ного фонда Окуджавы) сердце поэта дало внезапный сбой и ему потребовалась срочная операция. На помощь при­шли друзья со всего мира, в то время как государство и правительство столицы остались в стороне. Жена поэта рассказывает: «Операция стоила 65 пять тысяч долларов и без денег делать ее отказались, хотя при обследовании и сказали, что состояние критическое – до Москвы он мог просто не долететь. Чудом оказалось "окно" на следую­щий день у знаменитого кардиохирурга, японца, к которо­му очередь занимали за годы. Денег у нас не было – толь­ко страховка на десять тысяч (оказавшаяся поддельной) да гонорар за выступления, примерно столько же. И еще – американское medical саге для неимущих; тем самым он как бы попадал в разряд бродяг, которым вдруг плохо ста­новится на улице. В больнице сказали, что оперировать надо немедленно, но без оплаты они ни за что не возьмут­ся. Я позвонила Копелеву. Он отзвонил в клинику: "День­ги будут, оперируйте". На следующий день немецкое из­дательство в самом деле перевело 65 тысяч, не забыв попросить, чтобы мы их поскорее вернули. Гарантом зай­ма выступал Копелев, у которого таких денег не было, – ему грозила бы долговая тюрьма, не набери мы требуемую сумму. Сразу предложил денег Евтушенко, но я отказа­лась – в России были тогда не те времена, чтобы с рус­ских собирать деньги. Сбрасываться стали американцы. Кто-то давал три доллара, а кто-то триста. И мы набрали. Американцы очень удивлялись, почему в лечении извест­ного поэта, вдобавок фронтовика, никак не поучаствовало государство. И почему вообще он такой знаменитый и та­кой бедный. Больше всех удивлялась Джоан Баэз – она как раз включила его "Молитву" в свой репертуар...»

После операции Окуджава чувствовал себя довольно хорошо и даже покуривал втайне от жены, хотя врачи категорически запретили. В конце мая 1997 года он от­правился в Париж с частным визитом к Анатолию Гладилину. Там Булат Шалвович заболел гриппом, и его поместили в больницу. На фоне ослабленного иммуни­тета последовали осложнения старых болезней – астмы, язвы желудка, потом начала развиваться почечная недо­статочность. 12 июня 1997 года в военном госпитале сто­лицы Франции Окуджава скончался. Согласно завеща­нию, он был похоронен на Ваганьковском кладбище Москвы. «Тут была какая-то связь... не совсем понят­ная, – говорит Ольга Владимировна. – И то, что он родился в День Победы, а умер в День России, – почти мистическая закономерность».

Как будто о себе он сказал в «Песне Верещагина» из картины «Белое солнце пустыни»:

Ваше благородие, госпожа чужбина,
Жарко обнимала ты, да мало любила.
В шелковые сети
Постой – не зови...
Не везет мне в смерти,
повезет в любви.

Стихи и романы знаменитого поэта и писателя были многократно переизданы, ему поставлен памятник на Старом Арбате и присуждена Государственная премия СССР (по­смертно). В 1988 году имя Окуджавы было присвоено ма­лой планете. Вдова, Ольга Васильевна Арцимович-Окуджава, заведует его музеем в Переделкино. Живет она небедно, но и не купается в роскоши. С того, что имя ее знамени­того супруга используется чуть ли не на каждом шагу, Ольга Владимировна никаких дивидендов не получает.

© Fammeo.ru Все права защищены.

Читайте также:

Если Вам нравится, поделитесь с друзьями:



ВходРегистрация