Искусство | Знаменитости | Путешествия | Рецепты | Советы хозяйке | Дети

Борис Пастернак и Ольга Ивинская


Борис Пастернак и Ольга ИвинскаяВ последние годы жизни Бориса Пастернака его страстной любовью была Ольга Ивинская, ставшая прототипом Лары в «Докторе Живаго». Ей было 34, ему – 56. Она – младший редактор журнала «Новый мир», он – известнейший поэт, чья писательская судьба давно определилась. Их встреча в 1946 году изменила жизнь обоих – и к великому счастью, и к великой печали...
Подобная любовь в истории не редкость, особенно когда речь идет о внутренне богатой личности, испытав­шей бурные страсти в жизни и творчестве. Если перечи­тать самые сокровенные циклы стихотворений Пастерна­ка, к примеру «Сестра моя – жизнь», то можно убедить­ся, какими вулканическими стихиями пронизаны ранние произведения поэта. Удивительно, но эти порывы поэт сумел сохранить до конца своей жизни. Его энергия никогда не знала простого выхода и требовала проявле­ния во всех сферах бытия. Некоторые критики вы­сказывали мысль, что в последние годы жизни Пастер­нак был хотя и невероятно работоспособен, но как бы умиротворен, погружен в себя и в свое творчество. Его кажущаяся отрешенность от мира и конкретного време­ни («Какое, милые мои, тысячелетье на дворе?..») в оп­ределенные моменты могла обернуться жизненным и писательским прорывом, свидетельство чему – Ольга Ивинская и «Доктор Живаго». Два романа, которые зо­лотым венцом украсили, с одной стороны, личную жизнь поэта, а с другой – мировую литературу.

Итак, шел 1946 год. В один из октябрьских дней Борис Пастернак пришел по своим делам в редакцию журнала «Новый мир», где Ольга Ивинская в ту пору работала в отделе поэзии. Увидев его, она не сразу поверила в то, о чем ей давно грезилось. Тот, кто был для нее божеством, вдруг спустился на землю. «В те сороковые его желтоватые конские зубы, широко раздвинутые посередине, дополня­ли великолепным своеобразием его удивительное лицо», – вспоминала впоследствии Ольга Ивинская. Они разгово­рились. Вернее, говорил больше Борис Леонидович, пове­дав ей о творческих планах и с царственным великодуши­ем пообещав подарить свои книги. Но главным для Ольги было то, как поэт смотрел на нее: «Это был требователь­ный, такой оценивающий, такой мужской взгляд, что оши­биться было невозможно: пришел человек, действительно необходимый мне, тот самый человек, который, собствен­но, уже был со мною. И это потрясающее чудо».

На другой день Ольга Ивинская увидела на своем рабо­чем столе аккуратный пакет – это были пять пастернаковских книжек!

А затем начались почти ежедневные свидания, то дол­гие, заполненные разговорами, то короткие, всего в не­сколько слов. Они гуляли по Москве, он провожал ее до Потаповского переулка, где она жила, оба чувствовали себя безмерно счастливыми.

Здесь надо сказать, что до знакомства с Пастернаком Ольга Ивинская отнюдь не была лишена внимания муж­чин и романтических увлечений. Она дважды выходила замуж. От первого брака у нее родилась дочь Ирина, от второго – сын Дмитрий. Словом, Ольгу никак нельзя было считать пуританкой. Да Пастернаку и не нравились цело­мудренные женщины. Ему требовалось жалеть и опекать объект своей страсти; он хотел иметь дело непременно с оскорбленной, измученной женственностью.

Уже с первых встреч Пастернак был пленен бесша­башностью Ольги, ее доверием к жизни. Она всегда жила смело, отчаянно, принимая подарки и удары судьбы, не сторонясь и не прячась. Открытая и людям, и судьбе, по-женски чуткая, доверчивая, не сумевшая укрыться от вихрей кровавого времени, несущих ее по своей страш­ной воле, – такой увидел Ольгу Пастернак и это в ней полюбил.

Внешне Ольга выглядела очень привлекательно – лад­ная, гармонично сложенная, с золотыми волосами, очаро­вательной улыбкой и музыкальным голосом. Но, что всего важнее, она обожала стихи Пастернака, знала их наизусть и еще девочкой посещала вечера поэзии с участием своего кумира.

И все же дело было не только в поэзии. Пастернак при­влекал ее и как мужчина. И хотя Ольге казалось, что нос у него коротковат для столь длинного лица, ей нравились и его крепкая шея, и его медные губы, и волосы цвета воро­нова крыла, тогда еще не поседевшие.

Роман развивался стремительно. Во время одного из свиданий у памятника Пушкину Пастернак произнес: «Я хочу, чтобы вы мне говорили "ты", потому что "вы" – уже ложь». В тот же вечер по телефону прозвучало пастернаковское признание: «Я ведь не сказал второй вещи. А ты не поинтересовалась, что я хотел сказать. Так вот первое – это было то, что мы должны быть на "ты", а второе – я люблю тебя, и сейчас в этом вся моя жизнь».

Но в литературном мире не все и не сразу приняли Ивинскую. Одни утверждали, что она неприятна и бесцеремон­на, другие восхищались ею, но сторонники и оппоненты сходились в одном – Ольга была необычайно мягкой и женственной. Друзьям же Пастернак восторженно гово­рил, что встретил свой идеал.

Между тем, Пастернак не был свободным человеком: уже 10 лет он был женат вторым браком на Зинаиде Николаев­не, которую со скандалом увел у своего друга, знаменитого музыканта Генриха Нейгауза. И за эти годы никто из супру­гов не пожалел о своем выборе, поскольку вместе им было хорошо и спокойно. Зинаида Николаевна изначально знала цену своему мужу и сделала все для того, чтобы он ни в чем не испытывал затруднений – ни в том, что относится к твор­честву, ни в том, что касается бытовых удобств. Словом, она была не только любящей и заботливой женой, но и вопло­щением ответственности и самоотверженности.

Пастернак всегда ценил эти качества в своей жене. Но именно в этот период страсть взяла верх, ибо перед женст­венностью Ольги поэту трудно было устоять.

Впрочем, Борис Леонидович вскоре ясно осознал, во что вовлекает Ольгу, будучи связанным семьей. Возмож­но, поэтому 3 апреля 1947 года он предпринял попытку разорвать с ней отношения. Позднее она напишет: «Рас­ставание было печальным: Б. П. говорил, что не имеет права на любовь, все хорошее теперь не для него, он человек долга, и я не должна отвлекать его от проторенной колеи жизни и работы, но заботиться обо мне он будет всю жизнь».

Однако уже на следующий день после «расставания» в шесть часов утра в квартире Ивинской раздался звонок. За дверью стоял Борис Пастернак. Они молча обнялись. По­добно тому, как у молодоженов бывает первая ночь, у них был первый день... Именно тогда на своем стихотворном сборнике Борис написал: «Жизнь моя. Ангел мой, я креп­ко люблю тебя. 4 апр. 1947 г.».

Теперь их свидания стали постоянными. Ольга встре­чала своего любимого в синем шелковом халате, который позже был увековечен в стихах доктора Живаго: «Когда ты падаешь в объятье в халате с шелковою кистью...» Еще более искренними видятся строки из самого романа: «О, ка­кая это была любовь, небывалая, ни на что не похожая!

Они думали, как другие напевают. Они любили друг друга не из неизбежности, не опаленные страстью, как это лож­но изображают, они любили друг друга, потому что так хотело все кругом: земля под ними, небо над их головами, облака и деревья. Их любовь нравилась окружающим, мо­жет быть, больше, чем им самим...»

Однако Зинаида Николаевна не собиралась сдаваться. Когда заболел их сын Леонид, она у постели больного ре­бенка взяла с мужа клятву, что тот никогда больше не будет встречаться с Ивинской. В тот день Пастернак должен был увидеться с Ольгой, но... На встречу поехала его жена. Зина­ида Николаевна была беспощадна к сопернице. Холодно по­просила Ивинскую прекратить преследовать ее мужа, заявив, что будет бороться за свою семью и свое счастье. Ольга в ответ пыталась что-то возразить, говорила о том, что Пас­тернака давно тяготит супружество, что они любят друг дру­га. Но Зинаида Николаевна была непреклонна. После ее ухода Ивинская наглоталась таблеток, чтобы хоть как-то успо­коиться. «Скорая» зафиксировала попытку самоубийства.

Но роман продолжался, хотя обоим было нелегко, осо­бенно Ольге. Жизнь в двухкомнатной квартирке в Потапов­ском переулке, с отцом, матерью, двумя детьми, стала для нее настоящим испытанием. Мать сурово осуждала невоз­можный, немыслимый, с ее точки зрения, роман дочери с женатым человеком, который, к тому же, был гораздо стар­ше ее. Нередко по ночам Ольга рыдала в своей комнате, взрывалась, скандалы в доме не прекращались.

Позднее, в разговоре с одной из знакомых, Борис Пас­тернак скажет, что весь он, его любовь, его творчество, его душа принадлежат Оленьке, а Зине остается «один деко­рум». И пусть он ей и остается, потому что должно что-то и у нее остаться.

Осенью 1949 года грянула беда – 6 октября Ольгу Ивин­скую арестовали. Причиной была ее связь с Пастернаком, которого абсурдно подозревали в контактах с английской разведкой. На допросах следователей интересовало одно: чем была вызвана связь Ивинской с Пастернаком.

Ольга отвечала: «Любовью... Я любила и люблю его как мужчину».

И она не врала. Потому что, кроме любви, других чувств У нее к Пастернаку не было.

Положение усугублялось еще и тем, что Ивинская была на шестом месяце беременности, но, к несчастью, в каме­ре предварительного заключения у нее случился выкидыш.

Позже Ивинская вспоминала: «Наступил день, когда какой-то прыщавый лейтенант объявил мне заочный при­говор "тройки": пять лет общих лагерей "за близость к лицам, подозреваемым в шпионаже"».

Ольгу отправили в Потьму, где она провела три с поло­виной года, изредка получая письма от Пастернака. По ее признанию, только ожидание этих писем помогло ей вы­жить там, среди унижений, в сорокаградусную жару.

Страдал и Пастернак, и в первую очередь потому, что ничем не мог помочь любимой женщине. Он корил себя и восхищался мужеством Ольги: «Ее посадили из-за меня, как самого близкого мне человека, чтобы на мучительных допросах под угрозами добиться от нее достаточных осно­ваний для моего судебного преследования. Ее геройству и выдержке я обязан своею жизнью и тому, что меня в те годы не трогали».

Все, что он мог сделать, – это не оставить в беде семью Ольги, когда после ареста над ее детьми, оставшимися с дедом и бабкой, нависла угроза детского дома. Старикам все же удалось оформить опекунство над внуками, но на­стоящим опекуном для них был Пастернак. Именно он стал для семьи источником существования; первые годы – главным, а после смерти отца Ольги – единственным. Ирина Емельянова, дочь Ольги Ивинской, позднее писа­ла, что именно Пастернаку они «обязаны бедным, труд­ным, но все-таки человеческим детством, в котором можно вспомнить не только сто раз перешитые платья, гороховые каши, но и елки, подарки, новые книги, театр. Он прино­сил нам деньги».

Из лагерей Ольгу Ивинскую освободили весной 1953 го­да – это была первая послесталинская амнистия. После ее возвращения Пастернак решил, что Ольгу он никогда не оставит, хотя был уверен, что прежние отношения уже невозможны. Объяснял он это тем, что прошло много времени и оба многое пережили. А потому возвращение к прошлому может выглядеть ненужной натянутостью. Ольга должна быть свободна от него и ни на что не рассчитывать, кроме преданности и верной дружбы.

Но однажды он все-таки не выдержал, пришел к Ольге и увидел, что она осталась почти такой, какой он увидел ее в первый раз. И роман возобновился с прежней силой. В 63 года Пастернак испытал новый всплеск страсти. Он даже объявил жене, что теперь будет жить там, где захочет. Хочет – у Ивинской, хочет – дома. Зинаида Николаевна возражать не стала. Возможно, потому, что была уверена: никуда муж не денется от привычного, комфортного быта, а может, потому, что тоже любила.

Так у Пастернака и Ольги началась не то чтобы идил­лия, но довольно тихая и умиротворенная жизнь, кото­рая продолжалась с 1953 по 1958 год. Пастернак заканчи­вал роман, Ивинская с дочерью перебралась ближе к Переделкино. На краю деревни Измалково у местного жителя Кузьмича Ольга сняла крохотную комнатушку с терраской.

В эту маленькую комнату Ивинской Пастернак ходил ежедневно, Ольга и ее дочь издали узнавали его – в неиз­менной кепке, резиновых сапогах и простом грубом пла­ще. В этой самой комнатке Ивинская на плохонькой ма­шинке «Москва» перепечатывала прямо с рукописи роман «Доктор Живаго». Затем текст правился Пастернаком и после этого отдавался профессиональной машинистке.

И все же до конца жизни Борис Леонидович так и не смог разрешить внутреннего, раздиравшего его на части конфликта: сделать выбор между женой и сыном – и Оль­гой. По-своему он был предан жене, уважая и любя ее, но страсть к сияющей, искрящейся какой-то особой силой и энергией Ольге усмирить он так и не смог.

Осень и зима 1958–1959 годов стали для Пастернака наиболее драматичным периодом во всей его непростой жизни. В октябре 1958 года ему была присуждена Нобелев­ская премия. Официально – «за выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и на традиционном по­прище великой русской прозы». Поводом же послужила публикация в зарубежной прессе его романа «Доктор Жи­ваго».

Пастернак узнал о решении Нобелевского комитета 23 октября, когда получил телеграмму от секретаря фон­да А. Эстерлинга. Он сразу же отправил ответ, в котором благодарил Шведскую Академию и Нобелевский фонд: «Бесконечно признателен, тронут, горд, удивлен, сму­щен». В тот же день Президиум ЦК КПСС по записке Суслова принял постановление «О клеветническом рома­не Б. Пастернака», в котором присуждение премии при­знавалось «враждебным по отношению к нашей стране актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны». В «Правде» был опуб­ликован фельетон Заславского «Шумиха реакционной про­паганды вокруг литературного сорняка» и редакционная статья «Провокационная вылазка международной реак­ции».

Объективности ради надо отметить, что роман, над ко­торым писатель работал более десяти лет, вначале он при­нес в журнал «Новый мир». Однако все члены редколле­гии признали данное сочинение откровенно антисоветским, прозападным. И лишь прозорливый Константин Симонов сказал: «Куда умнее напечатать роман в Союзе, чем делать его пропагандистской добычей Запада». И как в воду гля­дел. Оскорбленный и разгневанный Пастернак отдал эк­земпляр романа своему давнишнему приятелю, итальян­скому издателю Джанджако Фельтринелли. А на русском языке глава из романа была впервые напечатана в эмигрант­ском «Новом журнале» (Нью-Йорк), в то время советским читателям недоступном.

Вскоре после присуждения премии в газете «Правда» появилась статья о  выдающихся открытиях советских фи­зиков И. М. Франка, П. А. Черенкова и И. Е. Тамма, награжденных Нобелевской премией по физике. Подписан­ная шестью академиками, статья содержала двусмыслен­ный абзац о том, что присуждение Нобелевской премии по физике было объективным, а по литературе – вызва­но политическими соображениями. Правда, один из подписантов, академик М. А. Леонтович, счел своим дол­гом уверить Пастернака в том, что физики так не счи­тают и тенденциозные фразы были вставлены в текст помимо их воли.

Всю антипастернаковскую пропаганду Ивинская в ме­муарах позже определит одной хлесткой фразой, взятой из газеты того времени: «Я Пастернака не читал, но...» И пе­речислит, как «знатные трактористы» и «начальники це­хов» яростно клеймили Пастернака, по сути, признаваясь в собственной безграмотности.

После таких вполне официальных выпадов из реперту­ара театров были изъяты пьесы, переводы которых принад­лежали перу Пастернака. 27 октября Борис Леонидович был исключен из Союза писателей, а 31-го – Московская орга­низация Союза, подтвердив решение союзной, своей ре­золюцией потребовала лишения Пастернака советского гражданства.

Высылка Пастернака действительно обсуждалась в ЦК КПСС. И Борис Леонидович был готов к такому реше­нию. Тем болезненнее он воспринял слова Зинаиды Ни­колаевны, заявившей, что она не может покинуть родину, и сына Леонида, не захотевшего разлучаться с матерью. А вот Ольга не задумываясь согласилась разделить с ним участь. Чтобы не оставлять заложников в этой стране, Па­стернак письменно должен был просить разрешение на выезд Ольги Ивинской с детьми. Он спрашивал, согласна ли она поехать вместе с ним, и радовался ее готовности быть рядом, куда бы его ни послали.

Но высылка Пастернака так и не состоялась. В конце апреля 1960 года у него резко ухудшилось состояние здо­ровья, от резкой боли в руке он чуть не потерял сознание, слег и больше не вставал. Он уже понимал, что дни его сочтены, и просил не пускать Ивинскую к нему, не желая ссор между нею и Зинаидой Николаевной, и только писал записки своей Ольге. В одной из них незадолго до смерти Пастернак признавался: «Родная Олюшка моя, я тебе уже написал сегодня и опять пишу, я целый день с тобой. Я чув­ствую тебя такой неотделимой от себя, как будто отправ­ляю письма самому себе. Что ожидает меня?.. Я пишу тебе и умираю от нежности к тебе...» В другом письме: «Нити более тонкие, связи более высокие и могучие, чем тесное существование вдвоем на глазах у всех, соединяют нас». За месяц до смерти – вновь признание в любви: «Золотая моя прелесть, твое письмо как подарок, как драгоценность. Одно оно способно излечить, окрылить, вдунуть в меня жизнь».

Однако чуда не произошло, хотя Зинаида Николаевна, как всегда, делала для мужа все возможное и невозмож­ное. Она устраивала консилиумы, приглашала самых луч­ших докторов и даже сумела добиться, чтобы в Передел­кино доставили огромный рентгеновский аппарат из Кремлевской больницы. У Пастернака подозревали ин­фаркт, но за несколько дней до смерти был сделан рентген и поставлен диагноз: рак легких, распространившийся на желудок, печень и сердце.

Борис Пастернак скончался 30 мая 1960 года. Похоро­ны состоялись на Переделкинском кладбище.

Ольга Ивинская пережила своего любимого на 35 лет, успев написать в 1992 году книгу воспоминаний «В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком». В ней она рас­сказала о своих непростых взаимоотношениях с Борисом Леонидовичем, о «летящих журавлях его писем», о его поэ­зии, о неустанной работе, бескорыстии, издательских за­ботах и, главное, о трагических событиях, связанных с со­зданием, публикацией и судьбой «Доктора Живаго» – основного дела его жизни. А еще о свистопляске вокруг Нобелевской премии и о тех грехопадениях – и его, и ее самой, – когда под давлением всей мощи «самого спра­ведливого государства» они отступали от самих себя, от своих принципов, отправляли покаянные письма Хрущеву и в редакцию «Правды».

В книге Ивинской нет самолюбования, попыток при­поднять себя или преувеличить отношение Бориса Леони­довича к ней. Присутствует разве что легкое и прости­тельное женское кокетство. Ольга понимала дистанцию между собою – редактором и рядовым переводчиком – и своим возлюбленным – всемирно признанным мэтром ли­тературы. Без всяких прикрас написала она и о том, как страдал Пастернак от раздвоенности между семьей и лю­бимой им женщиной.

Ольга Всеволодовна Ивинская умерла в 1995 году в воз­расте 83 лет. Многие газеты и телеканалы сообщили о ее кончине – словно не стало звезды кинематографа или эс­трады. А не стало просто последней любви Пастернака. Ее дочь Ирина Емельянова, которая ныне живет во Фран­ции, не раз говорила: «У мамы были десятки мужчин до Пастернака, но ни одного после!». И дело не в том, что она постарела. Ольга и в старости была мила, умна и оча­ровательна. Просто после Пастернака, «гения, мучителя и небожителя», для нее, обычной женщины, любовь потеря­ла смысл. Ведь не случайно она когда-то написала такие пронзительные, испепеляющие строки:

Играй во всю клавиатуру боли,
И совесть пусть тебя не укорит
За то, что я, совсем не зная роли,
Играю всех Джульетт и Маргарит.

Они оба сыграли свои роли до конца – великий поэт, охваченный в завершающие жизнь годы чуть ли не юноше­ской любовью, и женщина, проявившая мужество и неис­требимую верность своему кумиру.

© Fammeo.ru Все права защищены.


Если Вам нравится, поделитесь с друзьями:



ВходРегистрация