Искусство | Знаменитости | Путешествия | Рецепты | Советы хозяйке | Дети

Диего Ривера и Фрида Кало


Диего Ривера и Фрида КалоЭто была странная любовь. Странная для обыкновенных людей. Даже внешне они были столь разные – огромный массивный, полный жизненных сил Ривера и маленькая, худенькая, словно сотканная из мучительной боли Фрида. «Голубка и слон» – говорили о них, но эту пару меньше всего интересовало, что о них говорили. Их бурные страсти, измены, ревность стали сюжетом для романов. Наверное, не было в мире такой другой пары талантливых людей, которые, даже когда уже не могли жить вместе, не могли существовать друг без друга.

«Для меня жить – значит радоваться, а я не умею радо­ваться в одиночку. Мне нужно, чтобы и все вокруг были счастливы. Весь мой народ. Все люди на земле», – сказал в одном из интервью вечно бунтующий Ривера. И в этом он весь: человек, отличающийся масштабностью и грандиозно­стью замыслов, вечно устремленный в будущее и редко заме­чающий, что и сам может стать разрушителем. Выдающийся мексиканский художник сделал для славы своей страны ис­ключительно много, но друзья называли его «мексиканским Мюнхгаузеном», а Фрида – «сущим ребенком». Диего был таким разным, но чего у нельзя было отнять, так это таланта.

Ривера родился 6 декабря 1886 года в городке Гуанахуато в семье школьного инспектора. Его неугомонный ха­рактер проявился в раннем детстве: мальчик жил как бы в двух измерениях. В одном была школа, приятели и дет­ские шалости, в другом – мир старинного здания, в кото­ром помещалась Академия изящных искусств. Он рисовал повсюду: на бумаге, на обложках отцовских книг, на обо­ях. Шесть лет Диего посещал вечерние классы при акаде­мии, а затем стал ее учеником. Причем, когда другие уча­щиеся послушно рисовали человеческую фигуру, Диего пробовал ее построить, как геометрическое тело. Неуди­вительно, что гордый бунтарь Ривера, поскандалив с рек­тором академии, решил учиться сам: «У природы, у жизни!»

В 23 года он уехал учиться и работать в Испанию, но картины того периода не удовлетворяли даже его самого, потому что казались какими-то ученическими и подража­тельными. А где же он, Ривера? Молодой художник не хотел быть «копией» и отправился к модернистам в Париж. Кубизм стал для Диего способом, с помощью которого он собирался взорвать изнутри буржуазную цивилизацию, опрокинуть ненавистные устои. Но за работой он не забы­вал и о женщинах. Вначале он женился на талантливой художнице из Петербурга Ангелине Беловой, но семейная жизнь занимала его мало, и то, что жена ждет ребенка, его не интересовало. Он работал без устали, искал развлече­ний, заглядывался на женщин. Одной их них была худож­ница Мария Стебельская, такая же взбалмошная и страст­ная, как и он сам. Начался бурный роман, в результате которого Диего оставил жену. Вскоре, получив крупный заказ в Мексике, провозгласившей революционные пре­образования, он и вовсе уехал домой в 1917 году.

На родине кубизм показался Ривере каким-то одномер­ным, и он понял, что будущее за монументальной живопи­сью. Как художник, неразрывно связанный с общественной жизнью, Диего примкнул к народникам, совместно с Дави­дом Сикейросом и другими муралистами основал «Синди­кат художников». В это же время он начал работу над панно в Министерстве образования, которое принесло ему мировую славу. Также Диего участвовал в издании газеты «Мачете» – воинственной, наполненной агитационными карикатурами и стихами, которые далеко не у всех вызывали одобрение. Ему нередко угрожали расправой, но он только смеялся. Однако когда студенты стали громить его росписи, Ривера опроверг газетные сплетни о себе и вышел из синдиката.

Такой же бурной была и его личная жизнь. В 1922 году судьба свела Диего с Гваделупе Марин, заставившей его на какое-то время забыть обо всех других женщинах. Но бур­ный темперамент обоих, сцены ревности и скандалы вскоре привели к разводу, от которого супругов не удержали даже две дочери, родившиеся в этом браке. Художник снова был свобо­ден, полон творческих замыслов и надежд. Именно в это время Ривера и был сражен неземной красотой Фриды Кало.

«Моя жизнь – это серьезная история. Мое творчество – словно проводник боли»,– так писала в своем знамени­том «Дневнике» легендарная женщина Мексики – Фрида Кало. Она была дочерью известного фотографа Вильгель­ма Кало из Баден-Бадена, который посвятил свое творче­ство новой родине. Он построил большой «голубой дом» – дом цвета мечты – в Койоакан, пригороде столицы, где 6 июля 1907 года появилась на свет Мадлена Кармен Фрида. Она росла порывистым, лукавым и по-мальчишески неза­висимым ребенком-сорванцом. Матери девочка побаива­лась и величала «мой босс», а отца любила всем сердцем и с восторгом следовала за ним во время съемок.

На одной из таких прогулок семилетней Фриде показа­лось, что она сильно ушибла ногу «о толстые корни дерева и упала, оглушенная болью». С этого дня и до конца жизни ей пришлось жить в мире не утихающих болей. Из этой муки преодоления страданий Фрида выросла в стойкую и муже­ственную, радующуюся жизни и искрометно веселую жен­щину. А пока диагноз врачей был малоутешителен – поли­омиелит. Почти год девочка не выходила из дома. Ее правая ступня атрофировалась, а нога стала короче и тоньше. Дети дразнили ее: «Фрида – деревянная нога», она взрывалась от гнева, глаза из-под торчащей челки метали молнии. Девочка усиленно занималась спортом, вела себя дерзко и незави­симо, водилась только с мальчишками и даже сколотила уличную банду, промышлявшую воровством фруктов и па­костившую учителям. Из инвалида Кало превратилась в за­водилу, а лишняя пара чулок (в любую жару) скрывала от любопытных взглядов ненормальную худобу ноги.

В 1922 году Фрида выдержала серьезные вступительные экзамены в Национальную подготовительную школу, что­бы впоследствии заняться медициной. Для того времени это был необычный выбор для мексиканской женщины. Но Кало не особенно заботилась о чужом мнении и всегда поступала, как считала нужным. Внешне Фрида выделя­лась среди сверстниц. Она выглядела еще стройным то­неньким подростком, но притягивала внимание каким-то скрытым женским очарованием. Красота ее была одно­временно дикой и строгой, ей было чуждо кокетство. Фрида не придавала внимания своей физической ущербности и не боялась не походить на однолеток. Девочки одевались в школу, как взрослые дамы, а Кало ходила в строгой, как сказали бы у нас – пионерской форме. Ее глубокие чер­ные глаза под сросшимися бровями, необычайно длинные роскошные черные волосы и веселая улыбка притягивали взгляды молодых людей. Способствовало этому и неиз­менное дружелюбие, и пытливый ум девушки.

Наблюдательная Фрида во всем искала красоту. Однаж­ды она просидела три часа в школьном амфитеатре «Боли­вар», наблюдая, как уверенно ложатся на стену мазки, как сочетаются краски под кистью художника-монументалис­та Диего Риверы. Правда, этот восторг перед мастерством не мешал ей кричать ему вслед вместе с другими учащи­мися: «Пузан». А однажды Кало заявила друзьям, что «не­пременно выйдет замуж за этого мачо и родит ему сына».

Наверное, первая часть фразы прозвучала в урочный час. Но пока Фриде было не до художника. Она влюбилась в самого блестящего юношу своего круга, Алехандро Гомеса Ариаса, и он ответил ей взаимностью. 17 сентября 1925 года влюбленная парочка села в битком набитый автобус, чтобы добраться до дома. На перекрестке трамвай столкнулся с ав­тобусом. Алехандро повезло – его выбросило через окно и он остался невредим. Фриду же «поручень проткнул, как клинок пронзает быка». Врачи не оставили Кало никаких надежд. Травма была ужасающей, но молодая жизненная сила превозмогла смерть. Однако казалось, что уже ничто не сможет поднять на ноги изувеченное тело. Фрида лежала, тупо уставившись в потолок, и слушала свою боль, пока ее старшей сестре Матильде не пришло в голову приделать к кровати – «ящику», «фобу», «темнице» – балдахин, да еще и с зеркалом, чтобы Фрида могла видеть себя!

«Зеркало! Палач моих дней, моих ночей... Оно изучало мое лицо, малейшие движения, складки простыни, очер­тания ярких предметов, которые окружали меня. Часами я чувствовала на себе его пристальный взгляд. Я видела себя. Фрида изнутри, Фрида снаружи, Фрида везде, Фрида без конца... И внезапно, под властью этого всесильного зер­кала, ко мне пришло безумное желание рисовать... И как все начинающие художники, я выбрала единственную мо­дель – самое себя. Меня часто спрашивали о том, почему я так настойчиво пишу автопортреты. Во-первых, у меня не было выбора, и это, возможно, главная причина того постоянства, с которым я обращалась к теме своей соб­ственной личности во всех произведениях...»

На первом автопортрете, подаренном Алехандро, Фри­да предстает той идеальной девушкой, которой ей уже ни­когда не стать. Родители юноши поспешили отправить его в Европу, чтобы разлучить с изувеченной возлюбленной. Когда он вернулся в 1927 году, Фрида уже была на ногах. Их исключительная задушевная дружба возобновилась, но Алехандро женился на другой женщине. Это вдребезги раз­било девичьи грезы, но не дух Кало.

Фрида серьезно увлеклась живописью, рисовала портре­ты близких, друзей, автопортреты и с присущей ей неукро­тимостью влилась в политическую и артистическую жизнь Мехико (позже, после встречи с Риверой, она вступила в коммунистическую партию). Надев мужской костюм (воз­можно, это была попытка замаскировать корсет, который Фрида вынуждена была носить), выглядевший на ней весь­ма экстравагантно, она появлялась на многолюдных собра­ниях и вечеринках и легко сходилась с различными людьми. Часто видела она и Диего Риверу. Однажды Фрида отважно отправилась к знаменитому художнику в Министерство обра­зования, где он расписывал стены, и заставила его спуститься с лесов, чтобы «услышать честное мнение» о своих работах. Ривера был порядком удивлен мастерству (живописи Кало специально не училась) и оригинальности произведений на­чинающей художницы. Он сказал: «Продолжайте. Ваша воля приведет вас к собственному стилю», – и напросился в гости, чтобы посмотреть остальные работы. Это был лишь предлог.

21 августа 1929 года 22-летняя Фрида и 43-летний Диего поженились. Они представляли странную пару – «голубку и слона». За спиной у жениха – бурное прошлое, у невесты – разбитые грезы и боль. Три женщины и три дочери не смог­ли удержать Риверу, любая натурщица которого становилась его любовницей. Фрида прощала ему все: на расспросы лю­бопытствующих подруг, знает ли она об одной, и другой, и третьей связях мужа, женщина молча кивала головой, но ничего не предпринимала, так что у окружающих создава­лось впечатление, что она боится обидеть его.

Огромный, толстый, с выпученными, как у жабы, гла­зами, он ворвался в жизнь Фриды, «как красочный вихрь, полный неожиданностей». Диего же был покорен юной изысканной и очень красивой женщиной. Она была яр­ким сплавом западной культуры и мексиканского темпера­мента, открытой, задорной, приветливой. Тот, кто назы­вал их союз загадочным или считал очередным розыгрышем двух неординарных людей, глубоко ошибался. «И говоря о нашем союзе с Диего, быть может, чудовищном, но все же священном, скажу: это была любовь»...

И хотя Ривера никогда не был верным мужем, и Фрида многое прощала, молча страдая, ведь Диего всегда возвра­щался к ней, сам же он был болезненно ревнив. Однажды, застав жену в мастерской наедине с американским скульп­тором Исамой Ногучи, Ривера чуть не застрелил бедолагу. Всей душой и телом Фрида привязалась к своему необуздан­ному мужчине. Несмотря на мучительные боли, она сопро­вождала знаменитого мужа в Нью-Йорк и Детройт, где он выполнял заказные росписи. И сама работала столько, сколь­ко позволяло здоровье. А еще Фрида мечтала о ребенке, но многочисленные травмы лишили ее счастья материнства. Два выкидыша – море боли и отчаяния, которое выплеснулось в картинах. На холсте «Больница Генри Форда» обнаженная Фрида лежит на железной кровати, живот вздут, волосы в беспорядке. Слезы заливают щеки, кровь – белую просты­ню. Рука удерживает шесть нитей, тянущихся к шести сим­волам, означающим ее состояние горя, потери и боли.

Но, преодолевая мучительные страдания, Фрида никогда не вовлекала в свои проблемы других людей. Она всегда любила хорошие компании, искрилась юмором, зарази­тельно хохотала, подшучивала над собой, но в искусстве была предельно честна, откровенна и серьезна. Кало изоб­ражала «свою реальность» без всяких моральных и эстетиче­ских прикрас, и ни на одном из автопортретов Фрида не улыбается. Только по ним можно определить, чего ей сто­ило жить.

1934 год послал новое тяжкое испытание для Кало: тре­тья беременность снова закончилась выкидышем, ей уда­лили аппендикс, ампутировали пальцы правой ноги. Диего стал жаловаться, что лечение «садит его на мель». В довер­шение ко всему после бурного романа со скульптором Лу­изой Невелсон он совратил младшую сестру Кало, Крис­тину. Жизнь превратилась в ад, и Фрида вначале ушла на Другую квартиру, а затем переехала в Нью-Йорк. Она го­товила себя к неизбежному разрыву, но долго жить вдали от Диего не смогла. Он был ее самой большой радостью и самым большим испытанием. Да и средств к существова­нию у нее не хватало, так как свои работы она еще не продавала. Все было так мучительно больно.

В 1937 году мексиканское правительство, по ходатай­ству Риверы, предоставило политическое убежище Троц­кому – «трибуну русской революции», изгнанному Стали­ным из СССР. Диего находился в больнице, и Льва Давидовича с женой Натальей встречала Фрида. Она по­местила их в своем «голубом доме», выстроенном ее отцом для большой семьи, а теперь пустующем. Мать умерла, сестры вышли замуж, с одной из них доживал свой век старый Гильермо, а Фрида с Диего все никак не могли найти компромисс между любовью и свободой.

Кало почти мгновенно пленила старого революционе­ра. Он влюбился, как гимназист. Его жизнь изгнанника не допускала ни веселья, ни легкомыслия, которыми искри­лась Фрида. Легкий флирт был окутан тайной. Пылкие записки передавались в книгах, Троцкий и Кало общались на английском, которого не знали ни Диего, ни Наталья. Любовь с оглядкой – это волновало Фриду, привыкшую открыто выражать свои чувства. Затем было тайное свида­ние наедине в загородном поместье Сан-Мигель Регла. Тревогу забила прозревшая супруга Троцкого, и он с тру­дом вымолил прощение у женщины, разделившей с ним все тяготы изгнания. Лев Давидович попросил Фриду вер­нуть его письма. Но одно так и осталось заложенным в книгу: «Ты возвратила мне молодость и отняла рассудок. С тобой я, 60-летний старик, чувствую себя 17-летним мальчишкой. Я хочу слиться с твоими мыслями и чувства­ми. О, моя любовь, мой грех и моя жертва! Осыпаю поце­луями каждую клеточку твоего тела...» Остальные письма Кало отдала без сожаления. Этот необыкновенно умный человек, даже будучи сильной и притягательной личнос­тью, не мог заменить Диего.

Ривера, как и положено самоуверенным мужьям, узнал об измене в последнюю очередь. Некоторые историки пред­полагают, что, получи знаменитый монументалист сведе­ния о флирте Фриды вовремя, Сталину не пришлось бы подсылать к изгнаннику Рамона Меркадера с ледорубом. Диего отправил бы Троцкого на тот свет тремя годами рань­те. Но тем не менее после убийства Льва Давидович Ри­вера оказался под подозрением и вынужден был с помо­щью своих любовниц, Полетт Годар и Ирены Богус, скры­ваться в Сан-Франциско до окончания следствия.

Для Фриды это был уже пройденный этап. Ей надоели ревность и измены Диего. Она целиком отдалась творчеству и напряженно работала, готовясь к своей первой выставке в Нью-Йорке, которая состоялась в ноябре 1938 года. В гале­рее Джульен-Леви было экспонировано 25 картин. «Несмот­ря на мое недомогание, настроение было прекрасным, меня охватило редкое ощущение свободы от того, что я вдруг ока­залась далеко от Диего. Мне захотелось сбросить с себя его эмоциональное давление, испробовать свои чары и само­утвердиться. Я, наверно, казалась всем распущенной. Ни­чуть не смущаясь, переходила от одного мужчины к другому. В тот вечер, когда открылась выставка, я была крайне воз­буждена. Разоделась в пух и прах, и это произвело фурор. В галерее было полно народу. Люди проталкивались к моим картинам, которые, видимо, потрясли их. Это был полный успех...» Половина работ Кало была продана.

Фурор произвело не только творчество Фриды, но и ее , наряды. Сразу после свадьбы она сменила мужские кос­тюмы на мексиканские длинные яркие красочные платья с ручной вышивкой и нижними юбками, стрижку – на длинную прекрасную косу с лентами, добавив ко всему этому неизменные шали и тяжелые, в национальном духе украшения. Обложку журнала «Вог» украсила тонкая изящ­ная рука Кало, унизанная оригинальными кольцами. Знаме­нитая модельер Эльза Скьяпарелли, любительница всего необычного и шокирующего, создала «платье сеньоры Ри­веры» и духи «Шокинг».

Воспрянув духом, Фрида отправилась во Францию, где «отец сюрреализма» Андре Бретон организовывал выставку «Вся Мексика», на которой экспонировались не только ра­боты Кало, но и предметы индейских культов и народных промыслов. Выставка коммерческого успеха не имела (прав­да, одну картину художницы купил Лувр), но ее искусство и она сама стали сенсацией пресыщенного искусством Пари­жа. Уникальность и загадочность мексиканки оставили глу­бокий след в памяти богемы. А потрясенный Пабло Пикас­со признался Ривере в письме: «...Ни ты, дорогой Диего, ни я не умеем рисовать лица так, как Фрида Кало».

Ах, какое фантастическое настроение было у Фриды от такого разностороннего признания и шумного успеха; она почти забыла Диего и на крыльях любви летела в Нью-Йорк. Но здесь ее ждало горькое разочарование: блиста­тельный американский фотограф Николас Мюрей, роман с которым «вылился в истинную любовь», собрался же­ниться на другой женщине. Особенно мучительно было думать, что всему виной ее разбитое тело, которое то при­влекало мужчин, то отталкивало. И если бы не творчество, кто знает, выдержала ли бы она очередной удар.

Фрида заполняла свои дни рисованием и общением. Друзья (в том числе и Николас Мюрей) помогали ей мате­риально. Большая картина «Две Фриды» постепенно при­обретала законченную форму. Ее символика ясна без по­яснений: две женщины теснятся в одном теле, в чем-то дополняя, а в чем-то мешая друг другу. Кало как всегда изображала события внутренней жизни, а с 1939 года она словно раздвоилась. Одна Фрида согласилась на развод с Риверой, а вторая – мучительно продолжала любить мужа. «Никто никогда не поймет, как я люблю Диего. Я хочу только одного: чтобы никто не ранил его и не беспокоил, не лишал энергии, которая необходима ему, чтобы жить. Жить так, как ему нравится... Если бы я обладала здоровь­ем, я хотела бы целиком отдать его Диего...»

Чтобы заглушить боль разлуки, Фрида работала как ни­когда. Она чувствовала себя одинокой, хотя от недостатка внимания мужчин никогда не страдала. Страстно влюб­ленный в нее знаменитый мексиканский поэт Карлос Пеллисер посвятил возлюбленной один из лучших своих со­нетов. Не были равнодушны к ней и женщины. Лесбийские любовные связи Фриды с Полетт Годар, Долорес Дель Рио и Тиной Модотти отрицаются большинством ее биогра­фов, которые считают, что эти измышления связаны с тем, что Кало приветствовала свободную любовь. Тем не менее свои похождения она тщательно скрывала от Диего, зная, что такое его ревность.

Но теперь Ривере пришлось усмирить свою ярость: офи­циально они были разведены. Хайнц Берггрюэн, богатый американский коллекционер живописи, навестил Фриду в больнице. Его околдовала невероятная красота этой изму­ченной, но стойкой женщины. Влечение было обоюдным и закончилось не только сексом на больничной койке, но и стремительным отъездом полных страсти любовников в Нью-Йорк. Фрида отдалась на волю судьбы, а Диего слов­но очнулся ото сна. Он понял, что теряет Фриду, писал, звонил, умолял вновь пожениться. Хайнц обеспокоенно следил за напором бывшего мужа. И не напрасно. Фрида не смогла устоять. «Диего – монстр и святой в одном лице» – был ее судьбой. Расстроенный Берггрюэн исчез из жизни Кало, даже не попрощавшись.

В декабре 1941 года Фрида и Диего вновь поженились. Впервые Кало выдвинула ряд условий: никаких измен друг другу, ревности; терпимость, материальная независимость. «Я так счастлив был вернуть Фриду, что согласился на все», – вспоминал Ривера. Они снова были вместе «и уже навсегда, без ссор, без всего плохого – только для того, что­бы сильно любить друг друга». Жизнь женщины обрела ус­тойчивость, мучительная любовная зависимость от Диего переросла в спокойное чувство. Фрида продолжала рисо­вать, а с 1942 года совместно с мужем начала преподавать в школе искусств «Эсмеральда». Но на пути долгого и, воз­можно, безмятежного счастья стало здоровье Кало. Оно все чаще и чаще подводило ее. Корсеты – гипсовые, кожаные, стальные (некоторые весили до 20 кг) – только поддержива­ли ее многострадальное тело, но боли не снимали. В 1945 го­ду Фриде сделали операцию на позвоночнике в Нью-Йорке, через год – в Мехико; ее преследовала постоянная и запре­дельная боль, которую снимали только сильные дозы мор­фия, да и тот она плохо переносила. Картины этого периода полны муки, красоты и символики. На «Сломанной колон­не» обнаженная Фрида плачет, ее тело, стянутое металличе­ским корсетом, вдоль позвоночника рассечено, открывая вместо позвоночника сломанную античную колонну.

Кало все чаще беспокоили мысли о смерти. Ей приснил­ся умерший отец и предсказал год ее смерти. Физические силы были на исходе и душевные тоже иногда не выдер­живали. С 1950 по 1951 год Фрида перенесла семь операций на позвоночнике (всего их за жизнь было 32), совершила несколько попыток самоубийства, а однажды, доведенная до отчаяния, чуть ли не сожгла себя заживо. По первому зову сиделки Диего срывался с работы и несся в «голубой дом», в крохотную спаленку с нарисованными на потолке большими яркими бабочками, мчался, чтобы успокоить, приласкать, влить силы в такую дорогую ему женщину. «Мой крылатый Диего, моя тысячелетняя любовь», – шеп­тала Фрида, забываясь в беспокойном сне.

В 1953 году произошла очередная трагедия: из-за начав­шейся гангрены Кало ампутировали правую ногу, и словно в утешение художнице 13 апреля в Мехико открылась ее пер­вая ретроспективная выставка. Публика нервничала, все вол­новались, сможет ли Фрида найти в себе силы посетить эк­спозицию. Сирена «скорой помощи» и рев мотоциклетного эскорта возвестили о прибытии Кало. Ее внесли в зал гале­реи на носилках и уложили на кровать. Вокруг были ее кар­тины. Десятки Фрид, с серьезными, скорбными лицами, без улыбок смотрели на свою создательницу. Она, красиво оде­тая, с уложенными волосами, лежала на спине и пыталась смеяться, радоваться окружившим ее людям. Лицо ее своди­ли судороги боли, но Фрида была счастлива: рядом находил­ся Диего и картины – вся ее жизнь. Больше ей не надо было ничего. Кало до дна испила радость, любовь, счастье и боль, отмеренные ей судьбой.

«Но несмотря ни на что, несмотря на это израненное тело, заточенное в уродливые гипсовые или железные пластины, я должна признать, что была в своей жизни "отчаянно лю­бима", как выразился однажды Бретон. Тлацольтеотл, боги­ня Любви, должно быть, была со мной. Катастрофа столько определила в моей жизни: от живописи до умения любить. Страстное желание выжить породило большую требователь­ность к жизни. Я очень многого ждала от нее, каждую мину­ту сознавая, что могу все это внезапно потерять. Для меня не существовало полутонов, я должна была получить все или ничего. Отсюда эта неутомимая жажда жизни, жажда люб­ви», – так говорила Фрида.

13 июля 1954 года, после перенесенного воспаления лег­ких, Фрида Кало скончалась. «Голубой дом», где покоится урна с ее прахом, стал музеем знаменитой художницы. Картины Фриды – гордость и национальное достояние Мексики. О жизни, любви и творчестве этой мужествен­ной женщины стоит писать Книги, снимать фильмы, что­бы проникнуться необычайной силой духа, но испытать все, что выдержала она, не дай Бог никому.

Последняя работа Кало – натюрморт с аппетитно разре­занными арбузами – называется «Да здравствует жизнь!». Это для людей. А для себя – последняя строчка в дневнике: «Надеюсь, что уход будет удачным, и я больше не вернусь». Так написала женщина, которая была счастлива в творче­стве и «отчаянно любима». Диего ненадолго пережил свою «голубку», правда, успев создать еще одну семью, женив­щись на владелице художественного салона Эмме Уртало. Вряд ли это была любовь или хотя бы страсть, скорее по­пытка заглушить боль и не быть одиноким. Этот великий безбожник, поборник всеобщего счастья и радости ушел из жизни в 1957 году в возрасте 70 лет. Тысячи людей пришли проститься с ним в Национальный дворец изящных искусств, выразив тем самым любовь и почтение его таланту.

Многие пытались разгадать тайну магической притяга­тельности изувеченной Кало. В какой-то мере это даже до­шло до абсурда. «Фридомания» захлестнула Западный мир: американские феминистки называют ее своей предтечей, ею восторгаются бисексуалы, художники-сюрреалисты зачисли­ли художницу в свой лагерь, картины Кало оцениваются в миллионы долларов. Ах, как бы повеселилась эта жизнера­достная женщина, узнав, что она приравнена к богам после­дователями ее стиля из числа богемы: сооружены «алтари Фриды», а религия носит название «калоизм». А может, гор­до отвернулась бы от этих изысков, потому что жила в мире, где все было реально – боль, искусство и любовь к Диего.

© Fammeo.ru Все права защищены.

Читайте также:

Если Вам нравится, поделитесь с друзьями:



ВходРегистрация