Искусство | Знаменитости | Путешествия | Рецепты | Советы хозяйке | Дети

Евгений Баратынский и Аграфена Закревская


articles: art0089.pngАграфена оказалась музой Евгения Баратынского, вспыхнув на небосклоне его поэзии той самой кометой, явление которой ослепительно и мимолетно. Образ этой неординарной женщины вдохновил знаме­нитого поэта на создание поэмы «Бал», вышедшей в 1828 году, в которой Закревская выведена под именем кня­гини Нины. Так в лирике Евгения Абрамовича родился новый для русской поэзии образ – роковой соблазнитель­ницы с холодным сердцем, испепеленным разрушитель­ными страстями:

Как много ты в немного дней
Прожить, прочувствовать успела!
В мятежном пламени страстей
Как страшно ты перегорела!
Раба томительной мечты!
В тоске душевной пустоты,
Чего еще душою хочешь?
Как Магдалина, плачешь ты,
И, как русалка, ты хохочешь!

В светском обществе Аграфена славилась количеством любовных похождений, которые афишировала с вызываю­щей смелостью. Среди ее ухажеров был и поэт Евгений Баратынский.

Родился он в 1800 году в дворянской семье. В десяти­летнем возрасте мальчика зачислили в Пажеский корпус. Во время учебы подросток связался с компанией сверст­ников, дерзкие шалости которых «во вред начальству» за­кончились элементарной кражей. (Начитавшиеся Шиллера юнцы из романтических побуждений организовали «об­щество мстителей».) Дело расткрылось, малолетних пре­ступников исключили из корпуса без права состоять на военной службе. «Разве что пожелаете служить рядовыми»... И потомственный дворянин Евгений Баратынский стал солдатом Егерского полка, а потом перевелся унтер-офи­цером в Нейшлотский полк, расквартированный в Фин­ляндии. (Как известно, после Русско-шведcкой войны и заключения в сентябре 1809 года Фридрихсгамского мира Финляндия со своей Конституцией и своими законами вошла в состав Российской империи.)

Нейшлотским полком командовал в то время полков­ник Георгий Лутковский – давний знакомый семьи Бара­тынских, который знал о поэтических опытах молодого унтер-офицера и всячески его поддерживал. Евгений в сво­бодное от службы время работал много: из-под его пера выходили элегии и мадригалы, послания к друзьям и по­эмы... Молодого человека любили и однополчане, и наез­жавшие из Петербурга военные чиновники, которые со­чувствовали опальному дворянину. А поэт Жуковский и президент Академии наук Уваров хлопотали в Петербурге перед императором о присвоении Баратынскому офицер­ского чина, что дало бы ему право подать в отставку, но Александр I оставался непреклонным.
---

Николай Путята, адъютант генерал-губернатора Фин­ляндии (Арсения Андреевича Закревского звали за глаза герцогом Финляндским), на несколько месяцев вытащил
Баратынского из глухой провинции. Их знакомство, став­шее началом многолетней дружбы, состоялось на берегу пустынного озера в конце мая 1825 года во время инспек­ционной поездки губернатора.

«Я шел вдоль строя за генералом Закревским, – вспо­минал впоследствии Путята, – когда мне указали Баратын­ского... Он был худощав, бледен, и черты его выражали глубокое уныние».

Адъютант знал, что молодой человек пишет стихи, а остальное о своей судьбе поэт честно поведал сам. По воз­вращении в столицу Великого княжества Финляндского Гельсингфорс (ныне Хельсинки) Путята принялся хода­тайствовать перед генерал-губернатором о хотя бы времен­ном переводе опального дворянина и поэта в штаб. Осенью того же года генерал-губернатор Финляндии раз­решил унтер-офицеру Баратынскому служить при своем штабе в Гельсингфорсе. Поэт стал бывать в высшем свете города, где блистала своей красотой жена Закревского, Агра­фена Федоровна. И уж эти-то месяцы Евгений запомнил навсегда. И не столько благодаря дружбе с Путятой, которая становилась все крепче, сколько возможности общаться с той, которая являлась, безусловно, центром местного общества. Сколько жадных взглядов было устремлено на эту женщину...

«Она – моя героиня, – писал Баратынский своему другу Путяте. – Стихов 200 уже у меня написано... Ты будешь подозревать, что я несколько увлечен... Но я надеюсь, что первые часы уединения возвратят мне рассудок. Напишу несколько элегий и засну спокойно. Поэзия – чудесный талисман: очаровывая сама, она обессиливает чужие вред­ные чары...»
Кто же эта героиня поэта?

Аграфена Закревская (урожденная графиня Толстая) родилась в 1799 году в семье графа Федора Андреевича Толстого. В 1818 году она вышла замуж за 32-летнего Ар­сения Андреевича Закревского (1786–1865), участника Отечественной войны, военного чиновника высокого ран­га. Ее явно «некняжеское» имя (кстати, и мать ее звали простонародным именем Степанида) любящий муж пре­образил в Грушеньку. Супруга была его слабостью, и он покорно терпел все ее выходки. Через три-четыре года имя высокой смуглой красавицы, имевшей неисчислимое ко­личество любовников, было у всех на устах.

Князь Мещерский рассказывал: «Графиня Закревская была женщина умная, бойкая и имевшая немало приклю­чений, которым была обязана, как говорили, своей красо­те. Графиня вполне властвовала над своим мужем».

На портрете Дж. Доу (1827 г.) она изображена в нео­классическом стиле, подчеркнутом соответствующим фо­ном и драпировками, в виде античной богини, с роскош­ными формами, в царственно-небрежной позе.

Ее племянница, писательница Мария Федоровна Камен­ская, урожденная Толстая, в «Воспоминаниях» пишет: «За­кревская была очень хороша собой, что доказывает ее порт­рет, написанный Доу. Тетка моя изображена на нем в голубом бархатном платье александровского времени с короткой талией и в необыкновенных жемчугах. И глядя на ее теперь, всякий скажет, что Закревская была смолоду красавица».

В глазах современников она представала женщиной, дерзко презирающей мнение света, сверхсексуальной и даже порочной, внушающей страх заразительной силой своей почти сатанинской страстности.

Не исключено, что Аграфена Федоровна сознательно стремилась создать вокруг себя ореол «роковой» женщи­ны. Ей необходимы были сильные ощущения, опасная игра страстей.

В 1821 году у Закревской умерла мать, и якобы после этого печального события начались у Грушеньки нервиче­ские припадки, чрезвычайно беспокоившие ее мужа. Ве­роятно, по совету докторов, а может быть, и по воле самой Аграфены, Закревский отправил ее в сентябре следующего года на лечение в Италию. Для этого супругу пришлось срочно добыть деньги и влезть в долги, лишив себя тем самым дохода на будущий год.

Осенью 1823 года по Петербургу поползли слухи, что Аграфена вообще не собирается возвращаться в Россию: на Апеннинах ее удерживал бурный роман с князем Кобургским, будущим королем Бельгии. Но все же любовники расстались, и Грушенька приехала из солнечной Италии как раз в те дни, когда ее супруг получил должность гене­рал-губернатора Финляндии.

В конце 1824 года в Гельсингфорсе молодой, но уже из­вестный поэт Баратынский встретился на балу с Закревской, каждый шаг которой сопровождала скандальная молва. Эта встреча потрясла Евгения. Поклонница любовных похожде­ний предстала перед ним не только в блеске своей красоты, но как женщина роковая и опасная. Она покорила не только поэта, но и его друга и сослуживца Н. В. Путяту, с которым Баратынский обменивался доверительными письмами. В них красавица именовалась условно-романтическими именами и прозвищами: Альсина, Магдалина (но без эпитета «каю­щаяся», хотя каяться этой веселой даме было в чем) или просто Фея. Мучительное и сильное чувство Евгения к жене генерал-губернатора отражено в приведенном ниже стихо­творении:

Порою ласковую Фею
Я вижу в обаянье сна,
И всей наукою своею
Служить готова мне она.
Душой обманутой ликуя,
Мои мечты ей лепечу я;
Но что же? странно и во сне
Непокупное счастье мне:
Всегда дарам своим предложит
Условье некое она,
Которым, злобно смышлена,
Их отравит иль уничтожит...

Через несколько месяцев поэт уехал из Гельсингфорса в прежнюю свою глухомань – в тихую Кюмень – служить дальше. Но впечатления от встреч с этой необыкновенной женщиной остались в его памяти навсегда. «Хотя я знаю, что мучительно и глядеть на нее, и слушать, я ищу и жаж­ду этого мучительного удовольствия...»
---

В 1825 году стараниями друзей Баратынский был нако­нец-то произведен в офицеры и получил право подать в отставку. Но странное дело: к его безудержной радости примешивалось чувство томительной тревоги, горечь рас­ставания со страной, так много значившей в его судьбе и поэтическом становлении.

«Скажу тебе, между прочим, – писал он Николаю Путяте, – что я уже щеголяю в нейшлотском мундире. Это удовольствие приятно, но вот что мне не по нутру – хожу всякий день на ученье и через два дня – в караул. Не рож­ден я для службы царской. Когда подумаю о Петербурге, меня трясет лихорадка. Нет худа без добра и нет добра без худа... В Финляндии я пережил все, что было живого в сердце моем...»

В том же году поэт начал работать над своей поэмой «Бал», которую опубликовал в 1828 году. Он сам призна­вался, что замысел этой поэмы был связан с гельсингфорсскими впечатлениями и что прототипом ее главной герои­ни являлась «Она», т. е. Аграфена Федоровна Закревская.

В поэме гордая Нина Воронская полна презрения к чу­жим мнениям – плевать ей, что думают о ней окружаю­щие! Над женской добродетелью – или над тем, что при­нято считать таковою, – ветреница смеется. В дом ее как мотыльки на яркий свет слетаются и записные волокиты, и зеленые новички вроде Баратынского. Разумеется, осо­бых добродетелей они здесь найти не надеются, но...

Но как влекла к себе всесильно
Ее живая красота!
Чьи непорочные уста
Так улыбалися умильно.

В самом начале поэмы автор с неожиданной резкостью и страстностью чуть ли не предостерегает неосторожных новичков:

Страшись прелестницы опасной,
Не подходи: обведена
Волшебным очерком она;
Кругом ее заразы страстной
Исполнен воздух! Жалок тот,
Кто в сладкий чад его вступает:
Ладью пловца водоворот
Так на погибель увлекает!
Беги ее: нет сердца в ней!
Страшися вкрадчивых речей
Одуревающей приманки;
Влюбленных взглядов не лови:
В ней жар упившейся вакханки,
Горячки жар – не жар любви.

И еще характеристика поведения Нины, которую дал Е. Баратынский, имея в виду реальное поведение А. Закревской:

Кого в свой дом она манит, –
Не записных ли волокит,
Не новичков ли миловидных?
Не утомлен ли слух людей
Молвой побед ее бесстыдных
И соблазнительных связей?
Но как влекла к себе всесильно
Ее живая красота!

Далее автор заставляет свою героиню впервые влю­биться в человека, сердце которого принадлежит другой, причем воплощающей для Нины те самые ненавистные ей «ужимки деревенские» женской добродетели. Потеряв своего любовника, пребывающего в роли счастливого супруга «малютки Оленьки», Нина не в силах унять жар сердца и гордыню и поэтому принимает яд. Концовка неожиданная, многим показавшаяся странной, но в ней заключена своеобразная идея возмездия. Поэт вынуждает вою героиню пережить то, что прежде переживали ее жертвы, чьими страстями она так безответственно играла. Самоубийство главной героини – последний штрих к созданному Баратынским романтическому характеру. Может быть, так он мыслил для себя прощание с искушав­ши его Закревской?

В поэме дан еще и автопортрет поэта. Героя, правда, зовут не Евгением, а Арсением, но черты характера и вне­шности сочинитель явно позаимствовал у себя.
Княгиня Нина завершает образ роковой соблазнитель­ницы, наметившийся в лирике Евгения Абрамовича. Она течет к себе всесильно своей «живой красотой». В ней есть непостижимая переменчивость:

Как в близких сердцу разговорах
Была пленительна она!
Как угодительно-нежна!
Какая ласковость во взорах
У ней сияла! Но порой,
Ревнивым гневом пламенея,
Как зла в словах, страшна собой,
Являлась новая Медея!
Какие слезы из очей
Потом катилися у ней!

Но, сколько бы строк ни посвящал Баратынский люби­мой женщине, ее чары не теряли своей силы. Лицо Аграфены с правильными чертами, дерзким разлетом бровей, ясным горделивым взором продолжало пленять молодого офицера.
---

«Финляндский отшельник», как с грустной иронией именовал себя поэт, в одном из писем в 1825 году сооб­щал Николаю Путяте: «Вспоминаю общую нашу Альсину с грустным размышлением о судьбе человеческой. Друг мой, она сама несчастна: это роза, это Царица цветов; но поврежденная бурею – листья ее чуть держатся и бес­престанно опадают... Про нашу Царицу можно сказать: "Вот во что превратили ее страсти". Ужасно! Я видел ее вблизи, и никогда она не выйдет из моей памяти. Я с нею шутил и смеялся; но глубоко унылое чувство было тогда в моем сердце. Вообрази себе пышную мраморную гробницу, под счастливым небом полудня, окруженную миртами и сиренями, – вид очаровательный, воздух бла­гоуханный; но гробница – все гробница, и вместе с не­гою печаль вливается в душу: вот чувство, с котором я приближался к женщине, тебе еще больше, нежели мне, знакомой».

Оба молодых офицера были влюблены в жену своего командира. Крепнущая день ото дня мужская дружба не омрачилась ревностью, да и какая может быть ревность, если в любом случае эта женщина принадлежала не кому-то из них, а совсем другому человеку – генерал-губерна­тору. Впрочем, мужа не убудет, если часть предназначенной ему супружеской ласки отдать другому мужчине. Так, ви­димо, решила для себя «Клеопатра Невы», как назвал ее А. С. Пушкин в «Евгении Онегине». Нагрянув в августе 1825 года в Петербург, где оказался и Баратынский, Закревская, прекрасная как никогда, готова была, кажется, обла­годетельствовать поэта куда большим вниманием, нежели прежде. И начался их тайный роман.

«Аграфена Федоровна обходится со мною очень мило, и хотя я знаю, что опасно и глядеть на нее, и ее слушать, я ищу и жажду этого мучительного удовольствия».
Князь Вяземский называл ее медной Венерой, а такие благонравные и моральные люди, как писатель С. Т. Ак­саков, смотрели на нее с ужасом и отвращением. Секс для этой поклонницы любовных приключений и шумных раз­влечений являлся каким-то маниакальным способом удов­летворения своей необыкновенно пылкой души. Красивая и умная женщина с переменчивым характером, страстная, порывистая, она открыто продолжала пренебрегать при­личиями и условностями света: ее увлечения, любовные похождения, эксцентрические выходки были у всех на устах, но никто не считал непристойным знаться с генеральшей.

После бурного Петербургского периода Закревская вер­нулась к супругу в Гельсингфорс, а Баратынский внезап­но объявил о своей помолвке с умной и волевой Анас­тасией Энгельгардт. Узнавший об этом Пушкин был изумлен: «Правда ли, что Баратынский женится? Боюсь за его ум...»

В 1826 году, получив наконец отставку, популярный в литературных кругах поэт очутился в Москве и поделился с Н. В. Путятой неожиданной новостью: «...в Москве про­несся необычайный слух: говорят, что Магдалина бере­менна. Я был поражен этим известием. Не знаю, почему беременность ее кажется непристойною. Несмотря на это, я очень рад за Аграфену: дитя познакомит ее с естествен­ными чувствами и даст какую-нибудь нравственную цель ее существованию. До сих пор еще эта женщина преследу­ет мое воображение, я люблю ее и желал бы видеть ее счастливою».

А 3 июля А. Я. Булгаков сообщил о благополучном раз­решении от бремени и о появлении в семье Закревских новорожденной Лидии Арсеньевны: «Императрица сама вызвалась и объявила Арсению, что она с Императором изволит крестить новорожденную его Лидию Арсеньевну. Аграфена Федоровна бодра, как ни в чем не бывало, сидит и ходит».
С рождением дочери генеральша на время успокоила «свет» и мужа, ставшего министром внутренних дел России.

К этому времени Баратынский уже был женат и, каза­лось, окончательно расстался с обольщениями губитель­ной страсти к обманчивой Фее. Но, вероятно, память сердца жила, а быть может, возникали и ситуации, когда он мог встречать в обществе Аграфену Федоровну, еще не успев­шую, несмотря на рождение дочери, превратиться в благо­чинную мать семейства. Ведь именно в эти годы она кру­жила головы Вяземскому и Пушкину. И в какой-то момент родились уже прощальные строки Баратынского, обращен­ные к Закревской (1828 г.):

Нет, обманула вас молва,
По-прежнему дышу я вами,
И надо мной свои права
Вы не утратили с годами.
Другим курил я фимиам,
Но вас носил в святыне сердца;
Молился новым образам,
Но с беспокойством староверца.

В 1831 году муж Аграфены Федоровны вышел в отстав­ку по причине расстроенного здоровья, как следовало из официальной версии. Он занимался устройством домаш­них дел и управлением имений своей супруги, так что много времени чета Закревских стала проводить в деревне, наез­дами появляясь в Москве и Петербурге, а иногда отбывала за границу.

«Клеопатра Невы» оставалась верной своим любовным привычкам еще долгие годы. Писатель В. В. Крестовский записал в дневник одну из сплетен 1850-х годов: «Закревский поймал жену свою под кучером. Она, вскочив, вце­пилась к нему в волосы со словами: "Видишь ли ты, мер­завец, до чего ты меня доводишь?!"».

В 1848 году император Николай I назначил Арсения Андреевича военным генерал-губернатором Москвы. На этом посту Закревский пробыл до 1859 года. Хотя Агра-фена Федоровна больше не развлекала светское обще­ство громкими скандалами, что-то от материнского ха­рактера унаследовала, вероятно, ее единственная дочь Лидия. По Москве ходили слухи, что она предавалась любовным утехам даже с симпатичным часовщиком, приходившим для того, чтобы завести часы в генераль­ском доме. Лидия во многом повторила мать: разница в возрасте супругов, пристрастие к жемчугам, бурная мо­лодость, роковая роль в карьере отца. Будучи женой графа Дмитрия Карловича Нессельроде, сына российского ми­нистра, она неожиданно для всех в 1859 году покинула мужа и уехала за границу с князем Друцким-Соколинским. Рассказывали, будто Закревский заставил ее обвен­чаться с князем при живом супруге, и эти события по­служили одной из причин отставки генерал-губернатора Москвы. После этого Арсений Андреевич вместе с Аграфеной Федоровной покинул Россию. Умер он во Фло­ренции в 1865 году.

Подробностей о последних годах жизни «Клеопатры Невы» исследователи не обнаружили, но романтический ореол вокруг ее личности сохранялся долго.

Муза Е. А. Баратынского, Аграфена Федоровна Закревская, скончалась в 1879 году, а сам Евгений Абрамович умер на 35 лет раньше своей бывшей возлюбленной – в 1844 году.

© Все права защищены.

Читайте также:

Если Вам нравится, поделитесь с друзьями:



ВходРегистрация